Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава восьмая

Синяки, заметные на лице, и трещину на губе он не мог спрятать от мамы и бабушки.

— Стоит учиться в школе, — сказала бабушка. — Чтобы глаза выколачивать друг у дружки. Это ж только для разбойников годится.

— Может быть, ты в самом деле оставишь свой бокс? — спросила Зинаида.

Женя покачал головой.

— Подумай о старой бабке своей, — сказала бабушка. — Я знаешь как буду переживать теперь. А разве мне можно?

— Не надо переживать, бабушка.

— Зина, выдерни ты радио это! Христа ради. Одно и то же, одно и то же... как Любины разговоры. С ума можно сойти, — произнесла бабушка в наступившей тишине.

Женя и Зинаида рассмеялись.

— А я пропускаю мимо ушей, — сказала Зинаида.

— А о чем говорили? — спросил Женя.

— О производственных успехах... Кто-то там кого-то вызвал на соревнование, и они послали письмо ему. Я уже не могу это слышать, обратно лезет. Тс-с... там, за стенкой, все слышно, — переходя на шепот, сказала бабушка.

— Как же без него? — спросил, улыбаясь, Женя. — Без него ничего не будет.

— Никогда я не думала, что ты вырастешь и... ты всегда был хорошим мальчиком. Добрым и честным. Я и мама учили тебя быть честным. А ты драками занялся. Что хорошего — драться?

— Ты не понимаешь, бабушка.

— Где мне, старой? Весь свет перевернулся кверх ногами. Когда мне было столько лет, сколько тебе, у нас парни разбойниками не становились.

— Да какие разбойники? Это бокс. Бокс проходит по правилам.

— Хороши правила... В старые времена по заднице так не дубасили, как тебя по лицу... А если впрямь глазки выбьют, не дай-то Бог?

— Не выбьют. Ты в Братолюбовке в детстве жила?.. Здесь у нас один есть... Азарий. Он на Открытой живет. У него бабушка или тетка, что ли... Она тоже из Братолюбовки.

— Да ну? А где они там жили? Чем ее отец занимался?.. Интересно встретить оттуда кого-нибудь.

— Они евреи.

— Много было евреев. Ну, хоть общих знакомых вспомним. Я помню, был такой... Три-жида, здоровый был детина. Лошадь мог поднять. Говорят, бандиты его застрелили во время погромов. Она его должна помнить, его все знали. Ох, сколько их тогда перебили. Кому не лень — били и грабили.

Она вздрогнула. Женя посмотрел на стенку к соседям, из-за нее несся истошный вопль тети Клавы.

— Чего это она? — спросила Зинаида. — С сыном чего-нибудь?

— Тьфу на нее!.. Как она меня перепугала.

— Под трамвай он попал?

Соседка истерично выкрикивала слова, заглушая их горестным воем.

— Ой... у меня ноги и руки трясутся.

— Страшно идти к ней, — сказала Зинаида.

— Чтоб не про нас было сказано... Не про нас было сказано... — шептала бабушка.

— Надо пойти. — Зинаида рывком поднялась и вышла за дверь.

Когда она вернулась через несколько минут, выяснилось, что Леха-Солоха потерял пятнадцать рублей, выданных ему на покупку продуктов, и Клава оплакивает пропажу.

— На ее голову!.. Чтоб на ее голову!.. — сердито сказала бабушка. — Спекулянтка... мало ей... Так выть, как по покойнику.

Валя смело шла в ботах по грязи. Женя на два-три шага отстал от нее, руки у него были засунуты в карманы пальто, ветер свободно играл волосами, сверху накрапывал мелкий дождик, калоши погружались в вязкую грязь, которая с хлюпаньем выпускала их, когда Женя переставлял ногу. Он вынужден был выбирать, куда наступить; там, где в ботах было не страшно, калоши заливало с верхом.

— Пойдем на Бунтарскую. Там хоть асфальт... может, не такая глубокая грязь.

— Хорошо. Но ты ведь сам позвал гулять.

— Разве я сказал что-нибудь против?

— Но ты... таким недовольным тоном...

— Не придирайся.

— Ой!..

Женя прыжком настиг ее, не обращая внимания на грязь, твердо уперся ногами в землю, взял Валю за плечи: она потеряла равновесие. Он еле заметным движением потянул ее к себе. Она с готовностью подняла к нему лицо. Стыдливая нерешительность оставила его, у него сладко замерло в груди и мысли затуманились, он губами нащупал ее влажные губы и прижал ее к себе грудь к груди: запах чужого рта перестал быть чужим, губы его и ее, два рта впились неотрывно, поцелуй длился долго и долго. Влажный воздух холодил ему шею, а тот, что он вдыхал, был теплый, он был перемешан с ее дыханием, губы шевелились, Женя сильнее прижал ее, когда в губах нечаянно чмокнуло, он впился в эти губы, языком ощущая сок этого рта, она не сопротивлялась, губы продолжали шевелиться в ответ, и от их шевеления ему сделалось невыразимо сладко. Теперь он был уверен в себе, стыдливой скованности не стало, и он мог прервать и в любой момент вновь возобновить поцелуй.

После ноябрьского вечера в школе, когда Валя позволила взять ее под руку, он осмелился поцеловать ее. Она покорилась ему. Но через день ему потребовалось преодолеть робость и внутреннее сопротивление будто впервые, она ждала, а он словно был связан путами, которые не в силах был разорвать, и лишь когда сумел перейти по ту сторону черты, сделалось легко и свободно.

— Пойдем дальше?

— Пойдем, — тихо сказала она. Он рукой держал ее за талию. — Погоди. Посмотри туда, на фонарь. Ты опять дрался?

— Боксировал.

— Фу!..

— С без пяти минут мастером спорта. Знаешь, это был бой! Всем боям бой... Можешь не сомневаться, он выглядит тоже не лучше.

— Не в том дело.

— Сам удивляюсь. Тренер решил попробовать меня. Сначала ничего не сказал. Ну, мне досталось — будь здоров!.. Почти мастер спорта, представляешь? Техника потрясающая, во сне мне такое не снилось.

— Неужели этим можно восхищаться?

— Не можно. А нужно. Ты просто... не вникла.

— Женя, подумай, для чего мозги человеку? Чтобы кулаками махать?.. Ты что?

Она увидела, что он смеется.

— Ты почти теми же словами лепишь, как мои мама и бабушка.

— Конечно. Любой разумный человек иначе не может думать. Мало, что ли, видов спорта? Перейди в легкую атлетику. Женя. Что это за занятие — бокс? Мордобой. Тупость. А если сотрясение мозга, вообще можешь идиотом сделаться?.. Для чего учиться в школе?

— Вот так резюме! Обязательно тебе надо к нам прийти. Надо же, как будто сговорились. Бабушке ты понравишься. Пойдем в гости?

— А ты уйдешь в легкую атлетику?

— Я слышал, в Бауманском набирают волейбольную команду. Уж лучше тогда в волейбол.

— Ты решил в Бауманское?

— Не знаю еще. Это я так.

— А я не так. Я серьезно.

— Ух, какая ты сердитая.

— Не шути, Женя. Я хочу, чтоб... чтоб ты занимался легкой атлетикой.

— Не могу я сейчас уйти.

— Но почему?

— Ты первая в меня пальцем будешь тыкать.

— Не буду. Я не буду.

— Другие будут тыкать.

— Неужели тебе интересно, что — другие? Погляди на себя, разве это дело?

— Ерунда, заживет. Бабушка моя говорит: как на собаке, — она про себя, конечно, говорит. У меня был мощный бой. Страшно серьезный бой. Жаль, что ты не видела.

— Смех один.

— Пойми, мне досталось. Что ж я, уйду?.. Как бы ни было — мне досталось...

— Мальчишество и глупость. Глупость, Женя. Пора делаться взрослым.

— А бокс, по-твоему, что? Бокс — спорт взрослых и мужественных.

— Да это вообще не спорт. Тупость.

— Ты не понимаешь, Валя.

— Где мне, серой?

Он рассмеялся, обнял ее, прижался губами к ее губам. Она прильнула к нему. Улица была пустынна, фонарей далеко вокруг не было. Он держал ее рукой за спину, минуту, две минуты, три минуты они стояли, не чувствуя неудобства позы.

— Ты пойми...

— Нет...

Он опять зажал ей рот поцелуем. Темное небо окутало их. Моросил дождь.

— Ты Эренбурга читал?

— Нет.

— Он непохож ни на кого из нашей серятины... Платков, Насраевский... Он, правда, не русский. Но все-таки есть в нем полет; красиво пишет. Но, смех один, как он выпячивает своих евреев. Конечно, если он сам еврей... — Валя подняла вверх руки, поправила шапочку на голове и выбившиеся наружу пряди волос.

Ему нравилось, как она это делает.

По волосам его, за ушами текла вода.

Он чувствовал, пора уходить. Она хотела, чтобы они пошли; а он боялся, что потом опять нерешительность и скованность опутают его и будет непросто вновь поцеловать ее, когда ему этого захочется. Но он понимал, время, проведенное неподвижно, притупило в них остроту ощущений, оставаться дальше на месте было просто глупо: радость оборачивалась скукой, сладость — оскоминой.

Он вдруг вспомнил Марину в Муроме, как она вышла во двор на следующее утро после той ночи, он не смотрел на нее, делал вид, что ее нет или он с ней незнаком, черт знает, как он хотел не быть с нею рядом, краем глаза он успел заметить, что она тоже не смотрит на него, стыдливо опустив вниз глаза, ее бойкая задиристость улетучилась, она слегка даже, кажется, покраснела и, неестественно и криво усмехаясь, пыталась что-то произносить, подделываясь под свой прежний тон, чтобы Вадим и Антоныч, разговаривающие с нею, ничего не заподозрили.

Женя сказал, негромко, медленно выговаривая слова, стараясь не встретиться с Валей глазами:

— Я вспомнил как раз... у нас один парень есть. Книголюб... библиофил, так?.. Буквально на днях он... смеялся, что классная наша... она тоже литераторша... окрысилась на него... Он когда на Гоголя подписку делал... на собрание сочинений Гоголя.

— Я знаю. Весной. Шесть томов, темно-синие.

— Она обрадовалась... без проблем отпустила его. А когда на Эренбурга отпрашивался, она его прямо отбрила... Ну, он все равно подписался.

— Молодец.

— Послушай, у тебя по истории новый учебник?

— Да.

— А у меня прошлогодний. Представляешь, Шамиль у меня на две страницы расписан, как герой горцев. А в твоей книге про него только несколько строк, что он предатель народа, агент английской контрразведки. Что за дела? Борец за свободу... в прошлом году. А в этом году вдруг открыли, что он — чернее черного?

— Это что? Мне папа рассказывал... ну, ладно, тебе скажу... По секрету, хорошо? Нельзя никому постороннему об этом, чтобы даже шепотом услышал... Хорошо? Обещаешь?

— Ну, я же не... девица.

— Перед войной они учились... их заставляли чернилами замазывать портреты.

— Кто?.. Чьи, то есть, портреты?

— Тоже героев всяких. Военачальников и государственных деятелей, и писателей...

— Непонятно. Путаница.

— Они вредителями оказались. И шпионами.

— Наши?

— Да. Кто в гражданскую войну воевал против белых... а потом шпионом стал. Чуть ли не все генералы стали шпионами.

— Это что-то новое. Но тут хоть сразу их раскрыли, а Шамиль сто лет назад жил. Бывает, конечно, что лежит где-нибудь документ, а потом его откопают. Если при царе Горохе это — ясно... но сейчас... газеты, самолеты — все известно. Как так? в прошлом году — герой, и вдруг — шпион?.. Ты что-нибудь понимаешь, Валя?

— Я думаю, что для горца человека зарезать — раз плюнуть. Они нас ненавидят; мусульмане. Этот Шамиль вполне мог переметнуться к туркам.

— Там написано, агент английской контрразведки. Кто его знает...

— «Кто его знает», — весело повторила Валя, подпрыгивая на асфальте Бунтарской. — Смех один, какой ты серьезный тугодум.

— А ты смех один, — сказал Женя.

— Если будешь дразниться, я сейчас встану вон в ту лужу, и ты меня не достанешь никогда.

— Я тебя всюду достану.

— Ну, пусти, я встану.

— Нет. Не пущу.

— Пусти.

— Не пущу.

— Это насилие. — Она сказала и покраснела. Перестала вырываться. Он смутился, когда понял второй смысл выражения, но руки ее не выпустил.

Они шли рядом, он держал ее под руку, они не смотрели друг на друга, и он не смел поцеловать ее.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100