Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава десятая

Еще 13 января в «Правде» были опубликованы материалы о врачах-отравителях. Поползли мрачные слухи, самая невероятная чертовщина перестала казаться невероятной, потому что всё сделалось возможным. Новая Жанна д-Арк, спасительница отечества, совершившая нечеловечески геройское деяние, была награждена высшей наградой — орденом Ленина. Со всех концов счастливой страны шли письма, телеграммы по случаю избавления от опасности. В них выражалось возмущение, они были полны благодарности и трепетных пожеланий здоровья и вечной жизни великому вождю.

Вождь был невидим и неслышим. Он был Божественно недосягаем, но сам он видел всё и слышал всех. И все с чистой совестью свободно выражали радостное ликование. Неудовольствия, болезни, увечья и обиды, большие и малые, люди взваливали на вредителей, врагов народа, мерзких злодеев, будь то евреи или немцы, или татары, или армяне. Вождь был велик и добр, и все плохое в нашей жизни казалось результатом специальных, направленных действий мерзостных, отвратительных недочеловеков, тем более мерзостных и страшных, что они творили свое тайное и злое дело в ущерб честным, хорошим людям неизвестно зачем; непонятна была их ненасытная утроба, их дьявольски кощунственное бездушие, с каким они продавались иностранным разведкам или, еще хуже, творили зло бескорыстно ради самого зла и получаемой от этого радости.

Фигуры этих негодяев казались простому человеку настолько черными и зловещими, столько открывалось со всех сторон, и рядом, и наверху, этой враждебной напасти, что человек мягкий становился злым и жестоким и в кровожадном порыве он лично своими руками готов был расстреливать, вешать, четвертовать потерявших человеческий облик зверей, любая казнь для них представлялась недостаточной.

Вождь, ласково и понимающе улыбаясь в усы, самим своим существованием дарил людям ощущение прочности и незыблемости порядка, защиты каждого, уверенности в крыше над головой и в куске хлеба. В дрожь бросало от одной мысли, что годами испытанная защита могла быть отнята. У Жени не укладывалось в голове, каким надо быть извергом, чтобы помышлять и готовить гибель этому доброму, умнейшему, неповторимому человеку, за которого не жалко отдать сотни и сотни менее ценных жизней. Мудрому вождю пели славу, его благодарили за то, что он есть, благодарили за успехи и достижения страны в промышленности, искусстве, спорте, здравоохранении, ликвидации безграмотности, за разрыв или установление дипломатических отношений, за дружбу с китайцами навек, за Великую Победу, Великий Разгром, Великое Восстановление разрушенного хозяйства, Движение за Мир, отпор американским агрессорам в Корее, создание ядерного оружия, беспримерный подвиг советских полярников...

Женя всем сердцем был благодарен великому человеку за то, что он, Корин Евгений Александрович, живет, дышит и ходит — живет в СССР, в Москве, учится в школе и взрослеет под незримыми теплыми лучами, вождь был далеко вверху, но Женя чувствовал его по-отечески теплую заботу. Когда в райкоме принимали обращение Центральному Комитету, содержащее огромную благодарность, безграничную радость, восторженную любовь и решительное требование сурово покарать предателей, он был горд, что голосует за него.

На заседании райкома от школы присутствовало несколько человек. Обратно Женя ехал вместе с Гофманом, восьмерка везла их по горбатой, кривой Стромынке, переехала узкий деревянный мост через Яузу, еле-еле взобралась наверх, к Преображенке.

Женя все еще не успокоился; увлеченность, с какой он принимал важное обращение, владела им.

Он вспомнил слова муромского деда Ромки:

— Врачи умаривают... Умаривают врачи...

Неужели правда? Неужели под личиной врачей могут прятаться такие звери? Выходит, правда: летом, полгода назад, что-то уже знали в народе; ужасно, что знали и все-таки чуть было не допустили до самого страшного преступления, прозевали? или предательство повсюду?

Страшновато сделалось от такой мысли. Но то, что враги были раскрыты и обезврежены, и в их райкоме и, наверное, во всех райкомах и по всей стране люди всё теперь понимали и были начеку, — снимало напряжение: возрастала надежда на благополучное завтра.

Вагон громыхал на рельсах.

— Значит, не зря они убили своего Михоэлса, — сказал пожилой мужчина, тыкая пальцем в газету, — чуяли они что-то против него, не иначе.

Собеседник его, такого же примерно возраста, понимающе качнул головой. Лица обоих были изборождены морщинами, большие набрякшие руки их, руки рабочих людей, крепко держали газетную бумагу, сминая и прежде времени портя ее.

— Не доверяли, видать.

— Убрали они его, вот что я думаю.

— Вот звери, — беззлобно сказал второй мужчина, качая головой. — И своего не пожалели. Взяли и убили своего же...

— Значит, целая у них организация была. Видишь, ты, чего замышляли.

— Да-а...

— Все руководство уничтожить.

— Вот ведь чего хотели.

— Хотели, да не вышло.

— Не вышло.

— У нас там тоже не дураки сидят.

— Да-а...

— М-да...

Спокойный их разговор иссяк сам собою. Женя посмотрел на Гофмана, тот встретился с ним смущенными глазами и тут же отвел их в сторону. Женя удивился, какое растерянное у него лицо, он привык его видеть бесстрастным. Он вдруг подумал, Гофман еврей. Подозрение шевельнулось в нем. Да нет, парень как парень — но, впрочем, кто их там знает... В чужую душу не заглянешь. Нельзя было заглянуть и воочию убедиться, что на самом деле там, в глубине его души. А вдруг он знал обо всем и молчал? не то чтобы участвовал, но знал? Могло это быть? могло? — он скрытный и сдержанный, не то что Щеглов, но даже и такое трепло, как Щеглов, может болтать обо всем, а в главном, секретном — смолчать!

Гофман был расстроен, когда они подъехали к кругу, он молча кивнул, Женя вышел из трамвая, а он поехал дальше.

А вдруг он расстроен как раз тем, что все то самое — о чем говорили мужики в трамвае — не вышло?.. Как-то он странно посмотрел на меня. Чего он боится? Почему смущается?.. Абрам Штейнман, Азарий, Гофман и в классе — отличник Кац — организация?..

Зуд нетерпения прошел у него по телу.

«Ничего себе, шуточки!»

А почему он расстроен? Почему смущается?

Он зашел к дворнику.

— Михоэлс, атаман, был артист в еврейском театре, — сказал старик. — Его убили в Минске. Бандиты вроде, писали. Считался большим талантом... А театр закрыли года три-четыре назад. Я-то ни разу не был, мне ни к чему. Ну, а кто ходил — им интересно... Здесь какая-то новая заваруха варится, куда гнется, неизвестно пока, но ясно, что нам всем будет плохо. Ты молодой; может, над тобой пронесет. А меня, не гляди что я старый пень... могут и выкорчевать... Я-то грешным делом прикидывал уже до самой смерти... своей смертью помереть рассчитывал... Но святоши, — он грустно и тихо сказал, без напора, без колдовской силы, — мать их бабушка... что ни день, придумывают новое. Уж вроде все напридумано было — нет, опять новое. Аж даже я скоро зауважаю их за мозговитость.

— Кого?

— Да в общем... их... людей. — Он нахмурился. Женя чувствовал, что он тоже растерян и встревожен, непонятно, чем именно. — Желаю тебе удачи, атаман. И заходи чаще: кто знает, что случится не сегодня-завтра. Болтай меньше, сейчас надо меньше болтать, здоровей будешь. Ну, ты, кажется, публика солидная. Так?

— Так.

— Хорошо. Мама как?

— Нормально.

— Нормально?

— Да.

Игнат рассмеялся.

— Эх, вы, Эллочки Людоедки... Это книга такая есть, когда-нибудь прочтешь. А сейчас на, возьми это. — Он протянул Жене небольшую, затертую книжицу: роман «Пыль», авторы — Гальдеман-Джулиус.

Женя начал читать книгу вечером и уже не мог оторваться до самого сна. На следующий день, когда был урок географии, он пересел на предпоследнюю парту и продолжал читать. Рядом с ним сидел Гофман и тоже читал. Парта принадлежала Щеглову и Любимову, но оба они болели. Стол преподавателя стоял у доски, в этом же ряду, и читать, сидя за этой партой, можно было почти без помехи.

В книге описывалась жизнь американского фермера в далекой глуши, как он жил, разводил овец, простой, средний человек, как умер случайно; Женя видел его, будто живого, решал вместе с ним повседневные практические вопросы, почти ничего не происходило особенного, никаких похищений, борьбы, таинственных кладов, ничего непредвиденного, все шло тихо, спокойно, все в этой простой, обыкновенной жизни было понятно, и никакая другая жизнь раньше — с приключениями, с головокружительным сюжетом — не была так интересна и близка Жене, как «Пыль», и это казалось удивительно. Это была особенная книга, впервые он встретил заурядную историю, лишенную яркости и развлекательности, но с такой силой затянувшую его в себя, он как дикарь разглядывал страницы, не понимая, в чем секрет этой скромной книги, написанной сдержанными и скромными фразами.

— Ненавижу жидов, — услышал он шепот сзади себя, там сидели Вася Зернов и Рыжов. — Я бы их всех поубивал, будь моя воля.

Женя поднял от книги покрасневшее лицо. Они, видимо, как это часто бывает, занялись разговором и невольно подпали под гипноз заблуждения, что если их слова никому кроме них не предназначаются, то никто вокруг не слышит их.

— Я петуха резал, — сказал Рыжов. — Бабка попросила. И то, знаешь, как внутри трясется. Легче, кажется, себя рубануть. А человека... ты бы смог?

— Запросто.

— Трепешь ты.

— Гадом чтоб мне быть!.. Они ж не люди.

— По-моему, все — люди.

— Нет, жиды не люди, — вполголоса сказал Зернов. — Жаль, Гитлер их всех не добил. Эх, будь моя воля...

— Не жалко? — с любопытством спросил Рыжов.

— Нет.

— Ну, а наших, из класса, из двора — оставил бы?

— Нет. И их бы тоже.

«Вот собаки!» подумал Женя, не решаясь повернуть голову в сторону Гофмана. Он все-таки скосил глаза и увидел, что тот держит в руках книгу, спокойно читает, лицо его было невозмутимо.

У Жени отлегло от сердца, он подумал, может быть, Гофман не услышал ничего. Слова Зернова сами по себе не затронули его, он часто слышал подобное от ребят и от взрослых — пустая болтовня. Татарская морда, жидовская морда, армяшка, хохол, русская свинья — все это была обыкновенная ругань, хотя люди иногда от нее, непонятно почему, приходили в ярость, зверели, теряя самоконтроль, кидались в драку.

Женя хотел поделиться с Щегловым «Пылью», но тот болел и не появлялся, и он вернул книгу Хмаруну. Старик показался ему еще более унылым и постарелым, он словно замер на месте в ожидании беды. Могучие плечи его еще больше ссутулились, сгорбилась спина. Женя с улыбкой вспомнил, как впервые увидел старика и каким огромным великаном тот предстал — с протянутой громадной ручищей, в которой железная палка, отнятая у Клопа, выглядела тоненьким прутиком.

— Выгода движет человеком. Основа наша — выгода. Причина всех наших поступков, причина и цель — собственная выгода. Если кто-нибудь умеет выглядеть полностью бескорыстным, всегда, во всем, таким бескорыстным, что и не подкопаешься ни с какой стороны, уверяю тебя, там спрятано такое черное и прожженное фарисейство!.. такое злодейство!.. Любой ворюга и откровенный циник — ангел, по сравнению с таким бескорыстным святошей. Поэтому все разговоры об эгоизме, о самоотверженности — это как раньше пугали: в ад попадешь, Боженька накажет, или, наоборот, в рай попадешь... Эгоисты — все. В различном размере. Я для себя вывод сделал: тот, кто выгоду ищет только в животном... в животном удовольствии, в наживе, в жратве, в удовольствиях одним словом, в рвачестве, в материальном — это дерьмо. Хотя всем жрать, пить, одеваться надо. Но, бывает, у него в сто раз больше имеется, чем надо, а ему все мало... А то, что мы с тобой сейчас сидим и беседуем — каждый из нас тоже с выгодой для себя делает. Но какая здесь выгода? Нематериальная. Духовная! Мне интересно с тобой. Вот такую выгоду я приветствую, коль без нее природе нашей подлой совсем нельзя... Но уж это дело вкуса. Как ты, наверное, понимаешь, в мире все относительно, то, что мне хорошо, другому ненужным покажется...

Старая Раиса грустно и понимающе смотрела на него, Женя подумал, старик несколько раз повторил дерьмо, жрать, и она не вступила с ним в спор.

Он не вполне свободно себя чувствовал в их присутствии, а то бы он мог рассказать им о переменах в своем классе. С некоторых пор он наблюдал, что строжайший запрет на определение, на донос, предательство, запрет, за нарушение которого два-три года назад полагалась жестокая расправа, — слабеет, отмирает насовсем, под видом шутки, игры более сильные могли сделать донос учителю на слабого, Бондарев, Кольцов или Трошкин, приятель Зернова, специально затевали возню с Силиным, Катиным и в последний момент прятались, подставляя их под удар, а те, в свою очередь, стремились отомстить, но натыкались на звериный оскал свирепых однокашников.

Раньше все вместе шкодничали над учителями, строго оберегая ученическое братство, теперь доводили несчастного старого химика, который прятался от бумажных и даже железных пулек за своими пробирками, не смея никого выгнать из класса, — и одновременно где только можно подводили друг друга; это было как будто не всерьез, как будто в шутку, но в результате Щеглов за выбитое его калошей окно получил тройку по поведению в четверти, а Мося остался ни при чем, и если бы не вмешательство Андреева и Ермакова, Трошкин донес бы на него, что это его повидло размазано на стене, тут Щеглов прокричал, что тогда он укажет на Кольцова, но, конечно, он бы смолчал, круг замкнулся бы на нем. Такие дикие новые порядки завелись в девятых классах; каждый мог играть и шутить, и подводить человека, но о своей выгоде никто не забывал.

— Игнат, ты немного преувеличил.

— Ничуть.

— А как же люди жертвуют собой, погибают ради близких, ради детей.

— Значит, это выгодно им.

— Выгодно погибнуть?

— Это сложный, философский и психологический, вопрос, но... Да, выгодно. Происходит подмена цели. Срабатывает древний инстинкт продолжения рода. Человек дерется за себя, потому что дети — это он сам. Часто, чем эгоистичней и черствей человек, тем яростнее он дерется за свой дом, за близких, а тем более за детей.

— А высокие цели?..

— Высокие цели!.. Все, что человек делает, он делает для себя. Старуха, я только что сказал, что нет людей, не ищущих выгоды. Могут быть только более алчные, всецело животные типы — и люди подобрее, поспокойнее, которые стремятся больше к духовному, раньше говорили, к прекрасному... Да. Для одних прекрасное — пустой звук, им подавай жратву, под этим понимаю я все материальное, несъедобные вещи тоже, и почет, и власть — удовлетворение низменных инстинктов... Кстати, я наблюдал, как возбуждается человек, если известие близко его касается. Прямо видно, как екает у него сердце, вот когда он готов действовать без лишних слов! Лет тридцать назад один армянин услышал о резне в Турции и так побледнел, такие лил слезы, я уверен, если бы у него была возможность, он бы поехал туда, не задумываясь. И погиб бы, отмщая.

— Ну, вот видишь.

— Что вот?.. Судьба народа — это его судьба, потому что если у всех беда — плохо и ему. Поэтому он стремится к общему благополучию своего народа. Ты посмотри, как делает стойку еврей, если слышит что-то о евреях. Почему? Да потому, что все, что будет со всеми, будет с ним. Всем хорошо — ему хорошо. Всем плохо — ему плохо. Это глубоко сидит в человеке, так глубоко, что иногда старухи вроде тебя смотрят, ручками всплескивают и восклицают: высокая цель! высокая цель!.. Все высокие цели — выгода, и ничего больше. Погоди, не спорь.

— Я не спорю. Я восхищаюсь тобой.

— Не спорь и не иронизируй, дорогая моя. Завернуть, замотать и разукрасить все можно, гляди на обертку и радуйся. А ты погляди в самую суть — что движет всеми нами — но при этом духом не упади. Вот оно как, старуха.

— Я не вспомню, чтобы против евреев когда-нибудь такая враждебность была. Страшно, что в очередях говорят... Подумать жутко, как им плохо сейчас.

— Всем сейчас плохо.

— Страх такой, что ниже падать некуда. Страх...

— Ниже всегда есть куда, пока жив человек.

— Какой ты сегодня недобрый. — Она хотела еще что-то сказать, но он перебил ее.

— Я-то добрый... Хотя и мне не грех уже озлиться. Уже пора.

— Что с ними будет?

— А все, что хочешь. Хоть как с татарами крымскими и чеченцами.

— Жутко. Жутко.

— Жутко, — спокойно повторил старик. — С нами всеми то же самое будет. Все, что хочешь. Может, еще раньше, чем с ними.

— Типун тебе!.. Не хочу я слышать такие глупости. Слышишь? Больше не говори мне. Что ты сегодня?..

— Ладно, старуха, ты права. Глупо это... Больше не буду. Не буду, — мягко повторил Игнат, и Жене показалось, что он подойдет и погладит жену по голове; но он этого не сделал, под нахмуренными бровями спрятались глаза, в которых промелькнула смущенная улыбка.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100