Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава одиннадцатая

— Берет мороз?.. Берет? мороз?..

— Да нет. Ветер только. Противный.

— Холодно?

— Мне нет, — сказал Женя.

— В такую погоду помирать плохо.

— Чего ты о смерти заговорила? — выгоняя собаку за дверь, спросила Зинаида. — Жучки еще в комнате не хватало, Женя... Додумался.

— Я не про себя, — сказала бабушка. — Я имею в виду... его. Копать землю трудно.

Женя с суеверным ужасом посмотрел на нее.

— Он не умрет.

— Конечно, не умрет, — подтвердила Зинаида.

— Он не может умереть.

— Все когда-нибудь помирают... Ну, впрочем, его-то похоронят. Выкопают.

— Он не умрет!.. — почти крикнул Женя.

— Ну, не умрет... не умрет, — согласилась бабушка. — А если умрет, такой беспорядок начнется, грабежи...

— Пока Советская власть существует, грабежей не будет. Не допустят, — сказала Зинаида.

— А, иди ты со своей властью!.. Все может быть... Так что нехай его живет... Ужинать готовить?

— Хочешь есть, Женя?

— Нет. Не хочу.

— Это что? — спросила бабушка. — Целый день шастает голодный, или ты поел где-то? Поел?

— Нет.

— А почему не хочешь есть?

— Не знаю. Не хочу. Я приду — тогда поем.

— Куда опять? — строго спросила бабушка.

— Погуляю.

— Ты официально отказываешься от ужина?.. Что ж, буду кормить Милочку и маму... Не дерись ни с кем, твой этот бокс отнимает мне последнее здоровье. Как с той коровой, которая была у нас еще в Братолюбовке. Она всем была хороша, — бабушка рассмеялась; Зинаида и Людмила с улыбкой смотрели ей в рот, — молока много давала, и стояла смирно. Но когда дойку закончат, она как взбрыкнет... и опрокинет ведро, все молоко — на землю... Все молоко проливала. А молоко у нее было хорошее. Хорошее и жирное, и много надаивалось.

— Женчик родной... скажи мне...

— Котенок мой... светлый. Ты моя?

— А чья же?.. А то чья же? — передразнивая кого-то, кокетливо повторила Валя.

Они целовались в промежутках между шепотом, и в промежутках между поцелуями выдыхали ласковые слова.

— Скажи мне, — спросил Женя, когда они вышли на сквер на Большой Черкизовской, — ты веришь, что Сталин может умереть?

— А ты?

— Я бы сам за него умер.

— Вон ты какой... Но это не ответ.

— Не верю. А ты?

— Если честно — от того, верим мы или не верим, смерть не отступит.

— Это тоже не ответ.

Она пожала плечами. Он смотрел на нее и ждал. Ноги его скользили на неровной дорожке; он держал Валю под руку.

— Не знаю. Странные вы, мальчишки... Увлекающиеся. Я как-то раньше думала, наоборот, женщины больше сердцем живут, а мужчины умом. Из книг это, конечно... Щеглов мне вчера тоже с пеной у рта доказывал, что он не умрет. Зачем это доказывать?

— Щегол ходит в гости к евреям. Говорит, у них такой страх в домах... подавленность... Еще давно... до бюллетеня...

— В связи с делом врачей.

— Кстати, ты не знаешь, что за история с крымскими татарами?

— Крымские татары? «Бахчисарайский фонтан»... А что?

— Их в Крыму нет сейчас.

— Кого? Татар?

— Да.

— Куда же они делись?

— Вот потому я и спрашиваю.

— Я спрошу у папы... У нас в классе есть еврейки, националистки страшные. Тебе нравятся евреи?

— Я не вижу разницы. Что там такие люди, что у нас такие люди.

— А я вижу. Ну, да, ты — комсомольский работник. Вожак. Тебе по должности надо крепить всемирный интернационализм.

— При чем тут комсомольский работник? Я действительно так считаю.

— Учителя у вас все противные, вредные? Или кто-нибудь есть хороший? У нас карги и грымзы. Ме-ге-ры... А математик — жалкий сморчок. Ну их всех!..

Женя ее проводил домой, и они нежно простились.

Он пошел обратно один, на душе было неспокойно. Впервые в жизни он прочитал в газете сведения, так остро интересующие его и, как он полагал, каждого человека на Земле. Происходил словно переворот самых основ жизни; но еще оставалась надежда, что переворота не случится, хотя знающие люди говорили и он понимал умом, что уж если решили напечатать правительственное сообщение и бюллетени о болезни, — положение серьезное. Он вспомнил о тяжелых расстройствах дыхания, о кровоизлиянии в мозг на почве атеросклероза, у бабушки тоже был, кажется, атеросклероз. Что такое кислородная недостаточность? «Увеличилась степень кислородной недостаточности... Частота дыхания — 36 в минуту». Он попробовал заметить, сколько он раз дышит в минуту, оказалось, гораздо меньше, восемь-десять; при двадцати дыханиях ему стало не хватать воздуха. «А тридцать шесть?.. Страшное дело».

В голове бродили тревожные мысли о вредительстве, о покушении, он чувствовал себя бессильным что-либо предпринять, от него ничего не зависело; сравнительно недавно были арестованы врачи-отравители, но были ли они обезврежены все? не мог остаться незамеченным враг или несколько врагов? В газете черным по белому было написано «В моче обнаружен белок и красные кровяные тельца, при нормальном удельном весе». Откровенное упоминание мочи превратило великого вождя, недосягаемого Бога, в обыкновенного, кровно близкого человека, просто в человека, за которого тем не менее с еще большей силой хотелось принести любую жертву, дать отрубить себе руку или даже голову, не колеблясь. Мочá... Мочá... Так же, как Щеглов и Любимов, он был смущен и взбудоражен, со страхом вчитываясь в каждое слово, боясь поверить, что катастрофа неминуема.

Щеглов как всегда, по этому поводу тоже, говорил о жизни и смерти, о бесцельности жизни; Женя раньше отвергал щегловские глупые разглагольствования, пропускал мимо ушей, а теперь они возмутили его, он молча отвернулся от Щеглова. Он хотел жить сегодняшними интересами, не думая о том, что случится через сто лет, и тем более не собирался переживать из-за этого; он хоть и не верил в Бога, как бабушка, но ее спокойные и постоянные разговоры о конце, о ее собственной смерти, без страха и сомнения, соответствующим образом воспитали и его, как воспитали беспрерывные ее повторения в детстве, что надо быть честным и нельзя брать чужого. Он от рождения был так устроен, что мог быстро оценить окружающую реальность и ее законы, даже если она поворачивалась к нему незнакомой новой стороной, мог быстро принять ее такой, как она есть, и он не задумывался, насколько глубоко и сильно переживает Щеглов. Женя умел действовать, любил действовать; старость и смерть отстояли так далеко; разглагольствования Щеглова казались уловкой для оправдания его хилой лени, посиживать, полеживать, курить, ублажать себя иным способом и чесать язык — для этого не требовалась затрата усилий. Переживания по поводу несуществующей собственной смерти были для Жени закрытой книгой. Другое дело — смерть реальная: Семена, дяди Кости, бабушки Пыри. Он рассердился на Щеглова, потому что тот, говоря о смерти и жизни вообще, о бесцельности жизни вообще, — начал разговор на сей раз из-за бюллетеня, когда следовало просто промолчать с уважением и болью.

Бондарев, усмехаясь, сказал Щеглову:

— Я, например, хотел бы дожить до семидесяти лет. И чтобы сохранить здоровье, силу мышц...

— А потом? Потом, после семидесяти?

— А что «потом»?.. Семьдесят лет совсем неплохо пожить, еще сколько...

— Но никакого смысла!.. Никакого, — с возмущением сказал Юра, — если все едино смерть!.. Семьдесят, или семьдесят пять, все равно ты помрешь.

— Ну, и что? Зато я доживу до старости. В свое удовольствие проживу длинную жизнь...

Юра сказал Жене, чтобы не услышал Бондарев:

— Тупость какая! Дубовая тупость!.. Он проживет длинную жизнь! Семьдесят лет — длинная жизнь, слыхал? Даже тысяча лет — тьфу! в сравнении с вечностью. Дегенерат. Жертва аборта. Недоумок.

Женя увидел его нахмуренный лоб, злой и страстный взгляд, ждущий одобрения.

Когда он проснулся, бабушка и мама не спали и с тревогой смотрели на него. Чувство тревоги усиливалось еще чем-то, что он не мог заметить, оно ускользало от внимания. Верхняя лампочка не горела, но в комнате было светло от настольной лампы, окно было темное, Женя подумал, еще очень рано, или уже опять ночь, черно на улице, он не проснулся как следует и не понял, о чем думает. В этот момент музыка в репродукторе смолкла, раздался торжественный голос Левитана, и Женя сейчас же догадался, что давило на него, эта музыка, утром никогда не передают такую скорбную, могучую музыку, или идет зарядка, или поют песенки, или рассказывают новости, но не звучит без конца, без названия музыка... да, да, — траурная...

«От Центрального Комитета Коммунистической...»

— Мы не хотели тебя будить, — сказала бабушка. — Ты не переживай... он умер.

— Умер? Сталин?

Морщины на лбу у нее, поднятые кверху брови, глаза и мягкий свет, идущий от всего лица, — все выражало жалость ее к Жене. Она покивала головой.

— Умер Сталин, — сказала мама.

— Когда?

«Дорогие товарищи и друзья!.. Центральный Комитет...»

— Оказывается, еще вчера, — сказала бабушка.

— Еще вчера...

— Вчера вечером, — сказала мама. Они обе смотрели на него и разговаривали с ним, как будто с больным.

Он вскочил с дивана и подбежал к репродуктору, чтобы лучше слышать. Вчера вечером он гулял по улицам с Валей и рассуждал еще, верить или не верить.

В груди он ощутил холод и пустоту, словно все там у него оборвалось, и в животе оборвалось, и Женя почувствовал позыв к испражнению.

«...что пятого марта в девять часов пятьдесят минут вечера после тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин. Перестало биться сердце соратника и гениального...»

— Не верится... Не могу поверить...

— Никого нет вечного, — сказала бабушка.

Это верно, подумал Женя, вечного никого нет, рано или поздно каждый умирает. О чем я думаю? Ах, да, черная ночь за окном. Все светлое ушло из жизни. Жизнь перевернулась... Остановилась. Что теперь будет? Его обняло страхом, все чувства его сковал страх, он почти физически ощутил зловещий переворот жизни.

В эту минуту ему казалось, что так вот теперь и будет всегда черная ночь.

Вечного никого нет, но почему нельзя, чтобы для выдающегося, самого великого человека сделали исключение?

Он вышел из дома, направляясь в школу, и увидел впереди, возле угла Знаменской улицы, знакомую девичью фигуру.

— Женчик, как получилось... Вчера... я сказала, не знаю; а ты... не верю. А он уже умер.

Он с удивлением услышал ее слова. Совпадение обрадовало бы его, если бы он не был проникнут целиком внутри деревянной неподвижностью.

— Как ты здесь очутилась?

— Пришла... Чтобы увидеть тебя, — растерянно улыбаясь, сказала Валя. — Захотела тебя увидеть сразу же, утром. А ты?

— И я, — солгал Женя.

Он заметил, что на улице рассвело. Холодный ветер, который резко дул ему в спину, гнал по небу студенистые серые облака.

— Холодно.

— Пойдем... Ты пойдешь в школу?

— А как же?

— Я не смогу тебя проводить... к сожалению. А то опоздаю.

— Тогда пойдем, я тебя провожу...

— Ну, что ты.

— До Некрасовской.

— А-а...

Она переложила портфель в правую руку и оглянулась. Женя видел ее маневр; никакого смущения он не испытывал, но ему не хотелось и казалось странным сейчас поцеловаться с ней. Она левой рукой взяла его за руку и пожала ее, и тут же свернула на Некрасовскую, не оборачиваясь, сказала громко:

— Приходи вечером.

— Я не знаю, как сегодня.

— Я буду ждать!..

Он был благодарен Вале за внимание, за ее сообразительность и простоту.

В школе, вместо занятий, была назначена траурная линейка. Собрали, кто сколько мог дать, денег, и несколько человек от класса во главе со старостой поехали на Преображенку в книжный магазин покупать портрет Генералиссимуса Сталина. Все слонялись унылые и хмурые, молчаливые. Женя прошел в комнату старшей пионервожатой, здесь же собирался на свои заседания комитет комсомола, — сел за стол, напротив него Вера, закрыв лицо, плакала и не могла остановиться; они не поздоровались.

— Что надо делать, Корин? — спросил восьмиклассник, член комитета; голос его был безжизненный и таинственный.

Женя подпер голову руками и смотрел на плачущую Веру.

— Учиться будем сегодня? — спросил председатель Совета дружины.

— Кто его знает...

Он вернулся в класс. Ученики говорили вполголоса, слонялись с опущенными головами. Принесли портрет, повесили его на стену, оплели купленной черной лентой и стали украшать еловыми ветками. Леонтьев достал из кармана газету и показал Жене. Первая полоса вся целиком заключена была в черную рамку.

— Гляди. Гроб с телом будет установлен в Колонном зале Дома Союзов. Едем?

— После линейки, — сказал Женя.

— Вместе поедем, — сказал Леонтьев.

— Хорошо.

— Я тоже поеду...

— Я тоже... — Любимов, Щеглов, Восьмеркин, Дюкин обступили их, заглядывая в газету.

— Может, еще не открыт доступ, — сказал Катин.

— Заткнись, Монте-Кристо!.. — со злостью воскликнул Щеглов. — Ты сильно расстроился? — спросил он у Дюкина.

— Иди ты...

Учительница географии зашла за угол двери из коридора на лестницу и там плакала незаметно. Она была секретарем партбюро школы. У директорши, когда она произносила речь, текли слезы по лицу. Плакали Щеглов, Рыжов и Дюкин. Учителя выступали срывающимися голосами, с надрывом. Траурная линейка продолжалась минут тридцать-сорок.

По дороге в метро решили, что нужно выйти на Кировской, неизвестно, может быть, на Дзержинской выход закрыт. Люди шли по улице таким же густым потоком, как полтора года назад, на демонстрации, но тогда рассуждали, увидят ли они на трибуне его, а сейчас шли как в бесконечно глубокую и черную дыру, и не было той организованности, цель предстояла неопределенная и страшная; толпа тесно сжимала тела людей. Движение транспорта было остановлено. Женя посмотрел на угрюмые, скорбные лица вокруг; с площади Дзержинского ему стал виден, как и тогда, купол над зданием гостиницы «Метрополь»; здесь бурлили человеческие реки, вливаясь справа и слева, и почему-то некоторые люди рвались снизу навстречу основному потоку. Женя не успел рассмотреть бело-зеленый Дом Союзов, толпа уплотнилась и понесла его, у него не хватило сил сопротивляться. Нечеловеческая сила бросила его на грузовик, там в кузове стояли солдаты, он в последнее мгновение успел нагнуться, залетел под машину, двигаясь на четвереньках, вылез с другой стороны, у стены дома, под защитой машины, отсекающей стихию людского потока. Оттуда, где гудела толпа, слышались крики боли, плач и призывы о помощи. Он посмотрел на распахнутое свое пальто, вместо пуговиц торчали обрывки ниток и живое мясо материала.

— Вот. Третью калошу меняю за полчаса. Стаскивают, паразиты, будто с пьяного. — Пожилой человек улыбался. Он наклонился, Женя заметил на земле кучу из нескольких десятков калош. Мужчина хохотнул: — Третью калошу... — и стал всовывать ботинок в ту, которую он выбрал.

Это был сегодня первый улыбающийся человек, встреченный Женей. Он вдруг заметил, борьба в толпе, опасность и чувство облегчения лишили его унылой и мрачной погруженности в себя. Он нахмурил лоб, пытаясь вернуть угрюмое настроение.

Солдаты втащили в кузов женщину и помогли ей спуститься на землю рядом с Женей. Женщина жала рукою левое плечо, перекосилась на одну сторону и стонала.

— Переулком ступайте, — посоветовал солдат. — Там как ни то выберетесь.

Еще два парня опрокинулись в кузов и затем сами спрыгнули рядом с Женей.

— Я в Колонный зал хотел, — сказал Женя.

— Мало ли что. Тут гиблое место. Вишь, топчут друг друга, не дай Бог. Того и гляди машину перекинут. — Солдату с высоты было видно далеко. — Порядок будет — тогда хоти.

— Порядок теперь если к ночи только наведут, — сказал другой солдат. — И то не знаю.

— Никто ничего не знает, — сказал первый. — Не успели распорядиться. Прошляпили.

Улыбающийся мужчина, обутый в обе калоши, пошел в переулок, указанный солдатом. За ним двинулась женщина. Грохот и мощный, несмолкаемый гул доносились из-за грузовика. Женя решил обойти «гиблое место» переулками и проходными дворами: где-нибудь дальше, на Пушкинской улице или на Горького, должна была быть меньшая запруженность.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100