Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Драмкружком, который организовался в девятых классах триста восемьдесят восьмой школы, руководила мать Леонтьева, маленького, тихого человечка, аккуратного и старающегося казаться солидным. На женские роли были приглашены девятиклассницы из триста семьдесят девятой школы. Постарались выбрать пьесу, чтоб она, во-первых, была современная, чтобы, во-вторых, в ней было много действующих лиц; выбор пьесы решился большинством голосов: «Аттестат зрелости». Валя играла взрослую женщину, мать героя. Героя играл Любимов. Катин играл старика-учителя.

Женя стал посещать репетиции из-за Вали.

В это же время по классам стал ходить литературный журнал, взамен стенгазеты; здесь заправлял Юра Щеглов. В драмкружке ему не удалось добиться первостепенной роли для себя, он не скрыл обиды, часто спорил и тратил общее время попусту. Самодеятельные актеры его не любили. Он был раздражителен и обидчив.

Тренировки в боксерской секции и упражнения дома отнимали много времени, но Женя ходил в драмкружок, насмешливо глядя на Щеглова, сам он не обижался за выделенную ему маленькую роль, он был доволен: у него еще была комсомольская работа, тут все шло гладко, но тоже требовалось время. Он не чувствовал усталости. Ночами он спал как убитый и, когда вставал утром, приучил себя сразу отбрасывать сонную лень, после нескольких вдохов-выдохов, вместе с движениями рук и туловища, быстро делаться бодрым и свежим; он ни одной лишней минуты не лежал на диване.

В феврале его переизбрали секретарем комитета комсомола школы.

Он был доволен, как обстоит у него с Валей. Правда, ему казалось иногда, что их отношения стали подобны внезапной остановке санок на крутом склоне: либо надо падать и откатываться в сторону, либо нестись дальше. Иногда он замечал, что ему скучно. Но не жениться же было им. Их свидания повторялись время от времени, после репетиций он провожал ее домой. Он никак не мог избавиться от первой скованности, но стоило ему совершить этот первый рывок, и он становился хозяином положения и самого себя. Валя была податлива. Очевидно, она робела меньше, чем он, или совсем не робела, но всегда начать должен был он, а она ждала, за покорностью пряча свое спокойствие и уравновешенность, хотя было видно, что объятия и поцелуи приятны ей и она их ждет. Она умела быстро вернуться к устойчивому настроению. Женя чувствовал себя, по сравнению с ней, младенцем; во всех других делах он никому не уступал в твердости и самостоятельности поступков, но Валя естественно и легко переигрывала его в той игре, в которой проигрывает более заинтересованный и более порывистый.

Под ее порывами угадывалось ледяное самообладание. И когда он обнимал ее, от его спокойствия не оставалось следа, он чем дальше, тем больше входил во вкус, она по виду оставалась послушной и безусловно подчинялась ему, но инстинкт подсказывал Жене, что она спокойна внутри, глубины ее души спокойны, это возбуждало, горячило его, и ему искренне трудно было оторваться от нее. Впрочем, часто после таких безответных порывов, а чутье влюбленного способно распознать притворство в бесконечно обезвреженных дозах, он ощущал неудовлетворенность, смутное неудовольствие.

Однажды за ними увязался Щеглов. Валя и он заговорили о Хайяме. Омар Хайям — Женя раньше не слышал о таком поэте; а они рассуждали, как знатоки, разговор перекинулся на Есенина, Блока, Лермонтова, вспомнили Тютчева и Фета, то был обыкновенный щегловский треп. Девочки не баловали его вниманием, он это знал и всегда терялся в их присутствии, а если попадал в общество избранницы, к которой его влекло, делался полным болваном. Но к Вале он не испытывал ничего, кроме равнодушия, ее присутствие не смущало его, и он свободно говорил, выкладывая свои познания, мнения, резко спорил, отметая любые ее возражения, в своей обычной манере: он больше всех все знал и то, что он знал, это и была единственная истина.

Его самонадеянная резкость не раздражала ее, Женя видел, что она не скучает, слушая Щеглова. Она оживилась. Вдвоем они проводили ее до дома, и вдвоем пошли назад, к себе. Женя хмуро молчал. Щеглов без остановки говорил: о Плутархе, про которого вычитал у Горького, о Сирано де Бержераке, великом дуэлянте и писателе. Женя молчал, думая, какой непропорционально тщедушный и болтливый этот Щеглов, ему хотелось запихнуть его головой в сугроб. Он подумал, что может запросто это сделать. Удивился, в какие дебри способно забрести его желание, усмехнулся и успокоился.

У Щеглова была неприятность, днем его вызвала директор и сказала, что на него получена жалоба из Дома пионеров: он обучался у них в мотосекции и перестал к ним ходить; она потребовала, чтобы он отработал у них положенное. А ему противно было не то что пойти туда, но и подумать об этом. Видимо, у них туго было с рабочими руками. Морозов тоже бросил ходить в мотосекцию, при том успел получить права; но на него не пришла жалоба. Юре мерещилось уже, что его насильно тянут к ненавистному инструктору. Чтобы отделаться от беспокойных мыслей, он говорил, не замечая настроения собеседника, когда ему самому наскучила литературная тема, рассказал о Катине, отращивающем длинный ноготь на безымянном пальце; ноготь вырос не менее двух сантиметров длиной и вызывал у Юры чувство гадливости: долговязый, худосочный Катин, воображая себя особенным и неповторимым, очевидно, имел на него практические виды, пользуясь им для ковыряния в ухе. Юра рассказал, что Бондарев и Кончик хотят во время перемены будто нечаянно сломать дегенерату Катину ноготь. Женя ничего не знал о Катине и его ногте; он не вникал в такие мелкие подробности у себя в классе.

— Ты, правда, не видел его ноготь? — Юра не дождался ответа и спросил: — А как мой хлеб с повидлом к стене приклеили, видел? Вот такая блямба получилась. Сливовое повидло. Дундук Кончик отмочил. Я ему за это книжки выкинул из парты. А он схватил мою калошу и пустил по классу. Ну, Мося как запулит в окно! оба стекла — навылет... такая вот дырка... Тут Лариса входит. Все как грохнут. Я побежал на двор, пришел обратно с калошей... она меня на урок не впускает. Кто кинул? Я говорю, не видел, на перемене был. Твоя калоша? — Моя. А я не кидал и, кто кинул, не видел. — Без родителей не приходи. — Понял?.. Грохочут все, как в аду. А где ты был?..

По Халтуринской навстречу им шел патруль: два милиционера и штатский. Не доходя Лермонтовской стоял сломанный «студебеккер», из-под него торчали ноги шофера, среди кучки любопытных оказались Клепа, Валюня, Слон, Славец, Длинный, они в темноте разглядывали открытый мотор машины. Клепа сказал, наклонясь к шоферу, грубым голосом, как равный с равным через слово добавляя ругательство:

— Вот!.. Так ее!.. и до дому теперь не доедешь...

— Клепа понимает, — с уважением сказал Валюня.

— А чего? Сам шоферюга, — сказал Длинный.

Они перемигнулись незаметно для него.

— Видел, Титов, мельтóны у нас стали прочесывать? — спросил Славец. — Велели расходиться... не собираться нам.

— Больше двух человек нельзя, — сказал Слон.

— Они отвалили, — сказал Валюня. — Видят, Клепа за нами присмотрит... успокоились. А пацанам одним нельзя.

— Нам-то ничего не сказали, — возразил Юра.

— Дурак. Вас двое. — Валюня ладонью примял ему шапку на голове.

— Тише вы, — прикрикнул Длинный.

— У него там пипетка засорилась, — важно сказал Клепа.

Длинный и Валюня с подобострастным вниманием уставились на него.

— Тише, — повторил Валюня. — Слушайте.

Он закашлялся, очень похоже на хохот, но тут же перебил себя; Длинный толкнул его в бок.

— И ограничитель сломался... Ему бы погазовать немного, — Клепа махнул рукой, — а он...

Взрыв хохота потряс ночную улицу.

— Эх, ты... Пипетка, — сказал Длинный, похлопав Клепу по плечу.

— «Студебеккер» без ограничителя на газ...

— Еще одно, Валюня?

— Да, Длинный.

— Поздравляю, Клепа, — торжественно произнес Борис. — Теперь ты — Пипетка и Студебеккер-без-ограничителя-на-газ.

— Студебеккер-без-ограничителя-на-газ, — с восторгом повторил Славец.

— А ты!.. Заткнись!.. Кг'ыша саг'ая!..

— Ну, и пусть, — возразил Славец. — А ты — Пипетка. Пипетка!..

Клепа злобно смотрел на него.

— Это анекдот есть насчет дураков, — сказал Юра, продолжая смеяться. — Учительница спрашивает. В поезде шестьдесят вагонов, в каждом вагоне сорок пять бочек, каждая бочка весит сто килограммов, сколько весит килограмм гвоздей? Все думают. Один ученик говорит: вам двадцать шесть лет. — Правильно; откуда ты догадался? — Мне тринадцать, а дома, когда я задаю такие задачки, мне говорят, что я полудурок.

Все засмеялись. Клепа подошел к Щеглову и ударом кулака расквасил ему нос.

— Ты что, офонарел?.. — Женя встал между ним и Щегловым и руками оттолкнул его в грудь. — Отвали...

— Ну, ты дал, Пипетка, — сказал Борис.

Щеглов всхлипнул, зажимая нос рукой, поднял горсть снега и, запрокинув голову, положил снег на лицо; при этом шапка у него упала на землю. Славец подобрал ее и засунул ему под мышку.

— До крови? — спросил он.

— У меня всегда кровь течет, — глухо ответил Юра. — Не ожидал, главное, что гад этот...

— Я тебе покажу, кто гад, — с расстояния сказал Клепа.

— Дундук ты, — сказал Женя. — Успокойся.

— Меньше будет ехидничать.

— Да кто тебе ехидничал? — Юра продолжал стоять с запрокинутой головой; он добавил еле слышно: — Кретин.

— Когда Владимир Святославович шел воевать против кого-нибудь, — сказал Виталий, — он заранее объявлял: иду на вы.

На вы, — с презрением повторил Клепа. — В армии попадись мне... или этот Щегол, я вам покажу.

— Клепа макаронником решил стать, — сказал Валюня.

Виталий спросил:

— А почему ты думаешь, что я к тебе попадусь? Может, ты ко мне попадешь?

— Поглядим...

— Чего у вас тут?.. Двенадцать часов скоро — ну-ка!.. — Милиционер остановился возле Жени. — Расходитесь по домам. Предупредили один раз, сколько повторять?

— Драку устраиваете? — спросил штатский.

— Да нет, — сказал Женя.

— Мы все свои. — Клепа взял себя двумя пальцами за нос и высморкался на землю.

— А почему мы... прáва, что ли, не имеем гулять? — спросил Борис.

— Я тебя сейчас отведу в семьдесят третье, там тебе покажут правá, — сказал милиционер.

— Ишь ты, права ему... — сказал второй милиционер.

— Да за что?! — воскликнул Борис.

— Там узнаешь, — сказал милиционер. — Сказано: расходитесь.

— Как стемнеет, нельзя толпой собираться. Поняли? — спросил штатский.

— Почему? — спросил Славец.

— После одиннадцати часов нельзя гулять по улице. По домам, ребята... Это постановление Моссовета.

— А где оно висит-то? На каких заборах? — спросил Славец.

— Еще не хватало на заборах расклеивать... Если ты откуда-нибудь идешь — пожалуйста. Вдвоем-втроем гулять можно, а такой толпой ходить нельзя, — сказал штатский.

— Сколько хотим, столько и соберемся. Что мы? хулиганим? — Славец выдвинул подбородок вперед и нагло впился глазами в штатского. — Написано где, что нельзя?

— Собираетесь, а потом воровать начнешь. Еще голубей заведи, — сказал штатский.

— Что же, если он голубей заведет, значит, уже и вор? — Валюня отвел глаза вниз, пряча лукавый огонек. — А если вышел вечером — грабитель?

— Конечно!

Женя, Борис и Валюня усмехнулись. Юра и Виталий рассмеялись в голос.

— Где написано, что нельзя? — нагло глядя на штатского, настаивал Славец.

— Возьмем? — сказал милиционер.

— Возьмем! — сказал второй. — Я его видел на рынке, он к бабке за кошельком залез.

Они ухватили Славца за локти.

— Кто? Какая бабка? — повысив голос, с отчаянием спросил Славец.

— Пошли.

— Да за что?.. Да где вы меня видели?

— Видел.

— Врете!..

— Не тронь его здесь, — сказал штатский. — Потерпи.

Славец выкручивался, пытаясь освободиться; они заломили ему руки за спину.

— Гады!..

— Иди, иди. Сам иди.

— Уй!.. гады!..

— Иди, больней будет.

Они перешли Лермонтовскую, уводя Славца.

— А вы... чтоб духу я никого не видел!.. Поняли? — спросил штатский.

— Поняли, — мрачно отозвался Борис.

— По домам!

— Выкуси!.. — Борис отпрыгнул от него. — Может, стрелять будешь? Я тебя в гробу видал в белых тапочках!..

— Гаденыш!..

— Связались с маленьким, — сказал Валюня. — Отпустите его. Он ничего не сделал.

— Гады!.. Мы пойдем к семьдесят третьему! — крикнул Борис. — Будем ждать Славца.

— Приходи, приходи. Я тебя там встречу. — Штатский стал уходить затылком вперед, не спуская глаз с Бориса.

Борис наклонился к земле.

Штатский быстро, почти бегом, догнал своих, все время держа правую руку в кармане.

— Пугает, — сказал Валюня. — Ничего у него там нет.

— Если б было, давно бы нас всех перестрелял, — сказал Клепа.

— Да не трепи! — угрюмо сказал Борис. — Чего делать?

— «Перестрелял»... Если бы каждому так дать перестреливать... чего бы было?

— А то и было, Валюня.

— Не пускай парашу, Клепа. У него пустой карман. И у этих гадов пустая кобура. Что я? не знаю?

— Да заткнитесь!.. Чего делать?

— Чего, чего, Длинный... идем к отделению.

— Мне завтра на работу.

— Ну, и вали, Клепа, к!.. Всегда ты только парашничать первый!.. Или вон Щеглу залепить...

— А ты на меня не тяни, Длинный.

Борис с презрением отвернулся от него.

— Идем? — сказал он Валюне и Жене.

— Надо, — сказал Женя, подавляя вздох. — Они не правы.

— Идем, — сказал Валюня. — А то сделают из Славца котлету.

Им пришлось ждать возле отделения до глубокой ночи. Клепа дремал, сидя в сугробе. Борис ходил вокруг двухэтажного деревянного дома, пытаясь заглянуть в светящиеся окна первого этажа. Валюня слушал разглагольствования Щеглова, который успокоенно и расслабленно говорил без остановки. Женя думал, как зайти к дежурному по отделению, назвать себя и объяснить несправедливость задержания Славца; то ему казалось, что это принесет пользу, то он начинал думать, что Славца не отпустят все равно, но на него тоже возведут напраслину и неизвестно, чем все закончится: он решил, что на правдивость штатского и тех двух милиционеров не следует рассчитывать, тем более, что Борис нагрубил им и как будто бы даже угрожал.

— Слинял Слон... Испарился, — сказал Валюня, — еще на Халтуринской.

— А я тут сиди и мерзни. И поспать нельзя, — сказал Клепа. — Я ему завтра так рыло набью!.. Гад!..

— Тихо ты... — Валюня рассмеялся. — Здесь такими словечками бросаться...

— Не ной, Клепа, — сказал Борис. — За правое дело страдаешь.

— Мне этот Славец!.. как собаке пятая нога! как слепому очки!..

— А если б тебя взяли.

— Иди ты, Длинный, к!..

Все засмеялись, а Клепа пошел к своему сугробу и углубился в него.

Тихой тенью появился Славец, неожиданно и поспешно вышел из двери, опустив голову. Валюня подскочил к нему.

— Отпустили?

Славец вскользь посмотрел на него и ничего не ответил. Он, казалось, не обрадовался, что его ждали, и вообще не обратил внимания ни на кого, пройдя мимо них, заспешил к повороту. Они быстро пошли за ним.

— Ну, как? — спросил Борис. — Может, поджечь их к чертовой матери?..

Славец отвернулся, чтобы скрыть слезы, какой-то писк вырвался у него из груди, он кулаком потер глаза, сжал зубы, со злостью глядя прямо перед собой.

— Метелили, что ли? — спросил Клепа.

Славец не ответил. Они уже шли по Халтуринской.

— Клепа, помнишь дуру делали? — спросил Борис. — Ты-то помнишь.

— А ты-то, Длинный, как всегда целый-невредимый остался.

До Лермонтовской обсуждали историю с дурой, взорванной на свалке, ранение Клепы и Евгения Ильича. О милиции не говорили, лишь Юра, переживающий обиду Славца, стал ругать милиционеров, но его заставили умолкнуть, говорили о другом, будто ничего не случилось. Славец шел молча с злым лицом.

В субботу на катке Женю обогнал Рыжов. Он сделал поворот, быстрыми шагами пробежав на вираже, и остановился как вкопанный на месте — Женя с трудом успел затормозить, чтобы не врезаться в него. Они на секунду обнялись и встали друг против друга. Мимо них на скорости неслась толпа катающихся, от края до края большой круг был заполнен народом, если кто-нибудь падал, тут же вырастала гора тел.

— Титов, опять этот хмырь Щегол с твоей катался, а сейчас стоят вдвоем, толкуют. Скажи — я передам, его уделают. — От Рыжова долетел к Жене знакомый и противный запах спиртного. — Твое слово.

— Не выдумывай. Его воля с кем хочет кататься.

— Но он с твоей!..

— Ты про кого говоришь? У меня никого нет.

— Не темни. Всем давно известно.

— Чего известно? — Женя, глядя себе за спину, стал задом смещаться к кромке, стараясь скрыть от Рыжова, что краснеет. Тот поехал за ним.

— Ром!.. Ром!.. Куда ты убежал от меня?.. — Симпатичная девочка пробиралась к ним среди потока, глаза ее блестели, она улыбалась влажным ртом.

— Чего липнешь!.. — грубо крикнул Рыжов и выругался матом. — Жди, когда приеду!..

У Жени екнуло сердце от смущения. Она не перестала улыбаться. Он невольно скривил рот в усмешке. Рыжов, победно улыбаясь, посмотрел на него и на девочку. В свете фонарей Женя увидел пунцовую краску у нее на щеках, смущение в глазах, и на губах блудливую улыбку, смущенную и нахальную.

— Ты бы как-нибудь... поаккуратней, — сказал он Рыжову, усмехаясь.

— Ничего. Стерпит... Так чего? проучить Щегла? У нас так не принято, обязательно за такие дела надо проучить, если хочешь, ее тоже. Даже ее первее, чем его.

— Не вздумай!.. Я не хочу.

— Эх, ты. — Рыжов с презрением сплюнул под ноги. — Такой пацан, как ты, — терпишь... Я б ее так проучил!.. Ну, как хочешь. Надумаешь, скажи, пока не поздно. Пока.

Он схватил за руку свою подругу и рывком с места понесся, лавируя между людьми, на твердых как сталь ногах. Женя подумал, Рыжий — отличный парень, несмотря на его варварские привычки, честный, надежный и добрый.

Валя играла с ним, как играет женщина с мужчиной, желая распалить его ревность и подчинить своим желаниям. Она старалась добиться, чтобы Женя оставил боксерскую секцию. Они продолжали встречаться всю зиму, даже в сильные морозы они ходили по два-три часа по улицам, греясь в магазинах, забредали иногда к сокольническому метро и спускались вниз, в его теплое подземелье. Валя была податлива и послушна, но где было можно — на вечерах, на репетициях, на катке — она с удовольствием общалась с Щегловым, и Женя видел, что она не только пытается возбудить в нем ревность, поиграть в извечную игру, но что ей на самом деле интересно с этим тщедушным и нервным всезнайкой. Он был уверен, что Щеглов не может быть ему конкурентом, но если бы вместо Щеглова был другой человек, он в любом случае хотел сохранить спокойствие.

Он угадывал, не будь Щеглова, Валя придумала бы что-то другое, чтобы играть у него на нервах, здесь нужно было выбирать одно из двух: либо насовсем поссориться с нею, либо попытаться спокойствием и твердостью приручить ее. Единственно, что наболело у него, — ее постоянные насмешки над боксом, но и тут он старался отвечать ей спокойно и уверенно и делать вид, что эта тема не отличается от прочих, в глубине души он не собирался целиком связать себя с боксом, но сейчас он не хотел об этом думать. Он стоял с нею в темном коридоре на втором этаже, они пришли сюда, чтобы переждать, пока все разойдутся после репетиции, и вдвоем выйти из школы. Валя изобразила очередную обиду, надула губы, повернулась к нему спиной, молча глядя в окно. Что ее заводит каждый раз? подумал Женя, какая необходимость... из ничего устраивать событие? Он решил не обращать внимания на ее обиды, они не стоили яйца выеденного.

Он обнял ее со спины, его руки легли у нее под грудью. Она замерла. Он почувствовал, как она замерла и как трепет от теплого ее тела передается ему, обе его руки слегка касались этих нежных, запретных плодов, он прижал ее к себе, услышал, как она дышит, она повернула голову и щекой и ухом потерлась о его лицо, пряди волос щекотали его, он с колотящимся сердцем и учащенным дыханием переместил руки, поднял их вверх и надавил, не понимая, что под руками, мягко или твердо, материя или живая плоть, возбуждение мешало ему понять, что он ощущает, она продолжала тереться о его лицо, и он погрузился лицом в ее шею, осознание того, что он держит в своих руках, кружило голову, они оба порывисто дышали, задыхались, Валя терлась, прижималась к нему, стыдливость происходящего и преодоление стыдливости сделали их нерасторжимо близкими людьми. Он держал руками ее грудь, и это ей нравилось. Она не пыталась освободиться, оттолкнуть его, он знал, что ей в эти мгновения так же сладко, как и ему. Вновь он испытал это непередаваемое чувство: на всем белом свете были Он и Она, и никого больше. Никого.

Они ушли из школы. Валя льнула к нему. Часто много дней спустя, когда они обнимались, будто нечаянно она оказывалась спиной к нему, и его руки ложились ей на грудь, острота прошла, но раз за разом их тянуло повторить это объятие, просто взять ее рукой за грудь он пока еще стеснялся. На людях он первое время беспокойно вглядывался внутрь своих ощущений, боясь выдать себя неожиданным жестом или взглядом, беспокоился за себя и за Валю, она, видимо, также старалась быть осторожной, и оба они держались друг с другом холодно и безразлично. Но что-то случилось с ними с того первого вечера, она больше не упрекала его, не сердилась, не устраивала сцен обиды, они стали говорить друг другу нежные слова, когда были вдвоем, Женя мог с нею делать все, что хотел — а что он хотел? — она была мягче воска; отношения сложились надежные и теплые, его тянуло к ней, на душе было тепло. Такого радостного чувства не дарили ему ни бокс, ни друзья, ни чтение книг. Ему было неважно, что в присутствии посторонних она резко меняется, он и сам чувствовал себя неуверенно.

Самодеятельный спектакль «Аттестат зрелости» был показан в клубе имени Русакова, на большой сцене, для огромного зрительного зала с балконом, зал был полон, набит битком. Это был вечер старших классов триста восемьдесят восьмой и триста семьдесят девятой школ, но пришло много посторонних, в том числе местная сокольническая шпана и блатные из Черкизова и Калошина. На подступах к клубу и в фойе дежурили милиционеры. Женя после спектакля наблюдал, как на боковой лестнице человек десять блатных притерли Любимова и Катина, узнав в них артистов, но посмеявшись пару минут, отпустили, не тронув. Спектакль воспринимался публикой горячо, особенно удачно сыграл старческую роль Катин, Любимов насмешил зал любовной сценой, а Восьмеркин и Любимов очаровали всех фальшивой потасовкой, но в итоге все остались довольны, и зрители, и актеры, и мать Леонтьева.

Это произошло в конце февраля, и это был первый и последний спектакль, поставленный школьным драмкружком.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100