Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двенадцатая

— Нет. Не то. — Любимов сделал кислую гримасу. — По-детски всё, несерьезно...

— Ну, это может быть напечатано? — с надеждой спросил Юра. Любимов задумчиво уставился в пол. Они сидели у него в комнате, в маленьком и тесном чулане, но здесь был кусок окна, вмещались кровать и небольшой книжный шкаф, и это была совсем отдельная, изолированная комната с дверью и с задвижкой на двери. — Можно сравнить с настоящей книгой? Только без скидок... по-крупному?..

— Нет.

Любимов отрезал. Юра откинулся на спинку стула, из глубины сознания выплыло решение: первые слова, какие нужно сказать; а дальше, как всегда, он полагался на цепную реакцию мыслей, возникающих по мере надобности.

— Мы с тобой, видимо, два сапога пара. Твой рассказ тоже дрянь хуже некуда... Его читать неинтересно. Скука... Скука. Слабо. В художественном отношении плоско, однообразно. В отношении идеи, общей мысли — туман, белиберда. — Он посмотрел на унылое лицо Любимова и радостно продолжал: — Не знаю, что тебе не понравилось у меня, может быть на тебя действует то, что это не какой-нибудь Петров или Семенов, которых ты не знаешь, а Юрка Щеглов, твой знакомый, и тебе трудно от этого отойти и поверить ему... Да. Ага, вот что... я хотел сказать, что если у меня тебе показалось по-детски, то посмотри и ты увидишь, что у тебя это сверх по-детски...

Он почувствовал себя уверенней, когда увидел, что Любимов так же как и он не способен оценить собственное творчество и готов поверить любому мнению.

Он полагал, что искусство не должно быть скучным и не должно быть искусственным; в частности, литература должна вызывать чувство восторга у читателя и каждой строкой целиком захватывать его в свои сферы, а для этого искусство должно быть правдиво, жизненно и естественно; он терпеть не мог фальшивых псевдоидейных размазываний. Это был период созревания, интенсивной учебы, наблюдений и раздумий. Он выписывал в записные книжки — дневника он так и не завел — цитаты на память. Сейчас он выложил перед Любимовым две записи.

1) «Как трудно пробиться гению через окружающую рутину, повседневность, обыденность, когда он еще не только не признан (об этом речи нет), но еще сам не осознал свои возможности, свои силы, еще колеблется, сомневается, готов прислушаться к чужому мнению. Но какая-то сила, невидимая, неявная, толкает его на путь упрямого, настойчивого поиска, вопреки всему и всем, вопреки себе, своим желаниям, толкает его на борьбу с собой. Он не только пробивается через рутину и сидит в этой рутине, она — в нем, он пробивается прежде всего к себе, к своей истинной природе, вопреки общественным законам, мнениям, писаным и неписаным, вопреки собственным привычкам и рефлексам».

2) «В наши дни талант может пробиться только при том же условии, что и бездарность — если ему повезет. Более того, вздумай он отказаться от тех низменных средств, при помощи которых добивается успеха пресмыкающаяся посредственность, он не достигнет цели».

— Вот это я знаю, откуда. Это Бальзак, «Маркас».

— Молодец, — сказал Юра. — Кстати, должен тебя обрадовать. Я ломал дурочку. Твой рассказ мне понравился. Хорошо. Просто... видишь, как плохо быть излишне придирчивым.

— Ты хочешь, как в басне?.. — Любимов рассмеялся, и если бы Юра не знал его манеру в продолжение многих лет, он бы мог обидеться, сочтя его смех ехидным. — Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку?..

— Совсем нет. Я хотел сказать, что ты необъективен. Надо уметь составлять правильное мнение, поднимаясь над... второстепенными вещами.

— Ты умеешь?

— Не всегда. Но у меня есть достижение: я стараюсь определить каждый раз, мое это мнение... действительно мое. Или я твердо не уверен.

Они сели писать киносценарий, как условились раньше. Полчаса потеряно было на препирательства: Юра не хотел записывать, и Любимов не хотел записывать. Между окончанием вступительных экзаменов в институт у Юры и началом учебного года было ровно десять дней. Они весело обсуждали опыт Гюго, который написал в юности на спор «Бюг-Жаргаля» за две недели, запершись безвыходно в чужой квартире. Им казалось, что сценарий писать легче, чем роман, их двое и они успеют справиться до первого сентября. Договорились работать ежедневно по четыре часа, записывая по очереди через день; изолированная квартира... комната была в их распоряжении. Все организационные вопросы были решены, условия для работы были идеальные. Они стали ломать голову над сюжетом. Юра похвалил Любимова за умение строить фразу, и при этом подумал: «Бледность мысли Любимова налагает на меня ответственность за всю начинку: содержание, сюжет, интригу...» Он секунду подумал и начал предлагать сюжеты один за другим. Любимову не нравилось писать о глупости милиции; поскольку они надеялись на публикацию своего сценария, невозможно было выбрать сюжет, крамольный с точки зрения цензуры: милиция, ее деспотизм и беззаконие были отброшены вовсе.

— Нельзя же постоянно возвращаться к этой теме, — сказал Любимов, — если человека когда-то обидели милиционеры. Ты ведь сам ратуешь за объективность.

Юра не смог не согласиться с справедливостью его слов, но напор и обвинение в субъективности рассердили; он подумал, Любимов узкий, недалекий человек, его никогда в прошлом не притесняла милиция, и поэтому он не способен почувствовать и возненавидеть ее тупое всевластие.

Ни один из сюжетов не вызвал энтузиазма у Любимова. Тогда они решили записать первую фразу, которая поможет им определиться в выборе сюжета. Они, как Ильф и Петров, ради одной фразы — первой, самой важной — исписали «гору бумаги»; дело вперед не подвигалось.

— Черт тебя подери!.. — сказал Юра. — Чем тебе неугодны мои предложения?!.. Надо все-таки сначала остановиться на сюжете. Какая разница, какая будет фраза? Суть важна.

— Содержание и форма едины, — возразил Любимов. — Вот тебе роман в две строчки. Я вычитал в американском сборнике. «Джо закурил возле цистерны с горючим. Покойнику было двадцать шесть лет». Каково?

— Сила! — Юра пришел в такой восторг, что сердитое его напряжение исчезло, как рукой сняло. Он достал записную книжку и нахмурясь вписал мини-роман себе на память. Любимов смотрел на него с улыбкой. — Да. Такое мог придумать только гений.

— Главное, ни одного лишнего слова. Верно? Целая история.

— А вот Дюк что мне рассказал. Детективный рассказ. Молоток Дюк, он начитанней нас с тобой. Кстати... Опять он не поступил. Вернулся из Одессы.

— Куда он?

— В геологический к Кончику.

— Институт или?..

— Техникум. Кончик в техникуме... Так слушай. Где-то, тоже, наверное, в Америке произошло убийство. Машина наехала на человека и умчалась. Какой-то сыщик занялся расследованием, но никто из свидетелей не помнил номера машины. Был среди них один поэт-символист. Он тоже ничего не помнил. Недели через полторы он опубликовал в журнале свои стихи, сыщик их прочел и нашел преступников. Он по стихам отгадал номер: двадцать три — семьдесят восемь.

О, шея лебедя, о грудь,

Вопросом вздыбленная

В мир округлый

Со всех сторон,

Чтоб смерть повсюду сеять

и несчастье...

Шея лебедя — двойка, грудь — тройка, вопрос вздыбленный — семерка... Мир округлый со всех сторон — это восьмерка. Ну, и все это кончилось смертью и несчастьем. Поэт номера не помнил, но у символистов вся реальность переводится в ощущения, ассоциации... Я, вообще-то, тоже помню все не словами, а чувствами. А ты?

— Не знаю... Дюк рассказал? — Любимов хихикал, довольный.

Они разошлись, не придумав начала сценария. Фантастическая смесь реальной жизни, наблюдаемой Юрой, и плана выдуманного оттолкнула Любимова, он так же, как и Юра, испытывал презрение к школьным товарищам, но не хотел о них писать. У него не было потребности к откровенным излияниям, он пытался сконструировать сюжет и расставить в нем персонажи по законам издаваемой литературы. Юре его замысел казался фальшивым. Нечестность, двуличие, предательство бывших друзей — это волновало Юру. Ему было интересно проследить, что получится, если он и, скажем, Восьмеркин окажутся в двух враждебных лагерях, а потом поочередно окажутся во власти один другого; он отпустит подлеца Восьмеркина, с презрением отвернется от него, но отпустит. А затем тот, разозленный, отомстит ему, и он погибнет. Переживания друзей-врагов можно было описать захватывающе; но Любимов отверг эту тему.

Юра предложил научно-фантастическую повесть о человеке, придумавшем средство перемещать мгновенно предметы любого веса и размера из любой точки пространства в другую, находясь от них на большом расстоянии. Изобретатель направляет предупреждение правителям, что если они не откажутся добровольно от власти и не прекратят тиранию, он переместит в центр города бомбы с военных складов и взорвет их. Ему приходится скрываться со своим устройством, потому что по получении его письма на него устроена облава. Юра упорно настаивал, чтобы они написали эту киноповесть. Уйдя от Любимова, он стал думать, почему тот с кислым и как будто недовольным видом сидел в конце встречи, ему пришло в голову, что Любимов, может быть, завидует. Он закрепил в себе желание быть скромнее в следующий раз — но он не хотел подчиниться неправильному решению.

Дни августа были днями блаженства. Снова были теплые вечера и ночи, Дюк, Кончик, Косой, Гончаров. Вспоминали футбол, победы сборной, составленной из игроков «Спартака», над Англией, Югославией и Венгрией.

Юра ждал прихода первого сентября: цель была достигнута.

Пренебрежение Нины, как всегда у него, преувеличенно острой болью терзало душу. Он грустил и страдал, но о самоубийстве пока перестал думать.

Цель была достигнута.

Дома ему опять сделалось не по себе. Он еще не настолько нуждался в этом пристанище, чтобы забыть прошлые обиды; надоедливые, нудные придирки; мелочность и глупость тети Поли; свою досаду; глупость и приставучесть отца; грубость матери, которая в припадке злости в предыдущие годы кричала ему: «выродок! чтоб ты сдох!..»

«Это не мой ребенок», говорила она.

А он потехи ради, когда бывал в хорошем настроении, подхватывал и развивал идею:

— Моя бедная мама... моя бедная мама мучается с твоим выродком, а я здесь должен мучиться с тобой... со всеми вами. Меня перепутали в роддоме!.. Где моя мама?! — кричал он.

Он боялся смерти.

Но цель была достигнута.

«Он не боялся смерти, с презрением относясь ко всем формам человеческого существования; но в то же время страстно любил жизнь до самых мельчайших ее проявлений... Это был человек без прошлого, его будущее обрывалось близкой могилой, а в настоящем его сжигала горячка жизни».

Юра перечел страницу «Мартина Идена» и когда поднял глаза, они были полны слез; он был один, и ему не было стыдно. Он решил, что у него два самых любимых писателя: Стендаль и Джек Лондон. Читая книги запоем, он убивал трех зайцев: он наслаждался чтением, он учился, и он искал ответ на проклятый ВОПРОС вопросов.

Он стал собираться к переезду в общежитие: два первых курса занимались в Голицыно, в сорока километрах от Москвы. Вечером тридцать первого августа он в последний раз вышел на улицу.

Большая толпа ребят и девушек стояла на углу Халтуринской и Крайней. Он поздоровался с каждым за руку.

— А с Ниной чего не здороваешься? — спросил Клепа.

— Грубиян, — сказал Валюня.

Он встал боком к ней, чтобы не видеть, как будто не узнавая и испытывая чувство угрюмого неприятия; он подумал, собака Клепа, заметил. Присутствие Нины было в тягость ему, но его больше не влекло к ней.

— А что ты, правда, не здороваешься? — хмуро спросил Ванек который живет на свалке.

— Где Вовка Орех? — спросил Юра. — Я завтра рано утром уезжаю. — Он достал маленькую пачку «чайки», взял сигарету, остальные быстро разобрали присутствующие. Он скомкал пустую пачку. Славец зажег спичку, он прикурил от нее. Он подумал, на ночь и на утро он остался без курева. Нина зашла за спины подруг и в темноте исчезла.

— Оставишь, — сказал ему Клоп.

Он отбросил к забору скомканную пачку, с облегчением слушая рассказ Валюни о стилягах, прерванный его появлением; никто больше не задавал ему вопросов.

Он вдруг вспомнил давно забытую присказку из детства:

Бывают в жизни огорченья:

Заместо хлеба есть печенье.

В воздухе запахло свежей землей и яблоками.

Во дворе у Слона залаяла собака.

Он стоял спокойный и счастливый. Можно было сто лет так стоять, курить и слушать Валюню, и видеть, как блестят глаза на неясных лицах. Привычные с детства люди окружали его.

Это было, наверное, счастье.

Но он подумал: скорей бы наступило завтра.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100