Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава тринадцатая

Морозов со злостью смотрел на людей на перроне. Щеглова, разумеется, не было, только дурак мог ждать полтора часа. Они условились встретиться на трамвайной остановке, но Морозов проспал, и на перроне его тоже не было. Теперь Морозову предстояло одному неизвестно куда приехать; он чувствовал себя неуверенно, и это делало его злым.

Будто изнутри его что-то толкнуло в грудь, он сделал шаг навстречу человеку в сапогах, из которых нависали черные штаны, рот открылся для радостного ругательства; но тот посмотрел на него, не узнавая. Морозов остановился, растерянно глядя на сапоги, потом снова на лицо: это был Солоха, второй Солоха — Леха Трошкин, «гадом быть, Солоха, — с восторгом подумал Морозов: — копия!..» Они сели в один вагон, и копия-Солоха всю дорогу тупо смотрел в окно, а Морозов уже без злости оглядывался по сторонам, время от времени всматриваясь в лицо удивительного человека; он тоже сошел в Голицыно. На дороге через поле Морозов увидел его чуть впереди себя. Солнце светило им в правую щеку. Человек тащил, поставив на плечо, чемодан, обвязанный веревкой. Длинная тень стлалась по земле слева и сзади от него, ее ближняя к нему половина раздваивалась и сходилась, как ножницы, повторяющие его шаги, непомерный пиджак болтался на нем как на вешалке, и сама фигура его, худая и сравнительно длинная, была похожа на темные, плоские ножницы. У Морозова в руке была небольшая дорожная сумка с двумя ручками.

— Привет!.. В МПИ?.. Первый курс?.. Я тоже первый. — Это была новая фигура. Морозов не заметил, как парень догнал и поравнялся с ним. А тот в бодром темпе, не сбавляя шага — и Морозову пришлось ускорить свой темп — произнес: — Я — Сухарев. Вадим Сухарев. А тебя как звать?

Морозов ответил. Сухарев, близоруко щурясь, осмотрел его. Несмотря на близорукость, несмотря на то, что тот первый набился в компаньоны, — Морозов безошибочно распознал в сдержанных и уверенных интонациях сильного человека, Атамана — наподобие Длинного или Андрея.

— Вот тот тип от самой Москвы едет. Интересно, — сказал Морозов, — он тоже в МПИ?

— А мы узнаем. Эй, — Сухарев прибавил шаг и в две секунды догнал «Солоху», — в МПИ изволите тащить саквояж?

— А то куда же?

— Первый курс?

— Чтоб мне родить, если не первый!..

— Технолог?

— И ты тоже? — спросил «Солоха».

Сухарев скривил в улыбке тонкие губы.

— Некоторым образом... Как тебя звать?

— Толик.

— Меня — Вадим. А его — Григорий. Прекрасно!.. Вот и познакомились.

Когда они втроем вошли в комнату 104, то для всех остальных ее новоиспеченных обитателей, кроме Юры Щеглова, получилось то самое впечатление, какое получается в компании полностью незнакомых друг с другом людей: они показались, на зависть всем, давнишними, крепкими друзьями.

Впрочем, и Юра тут же заслужил зависть окружающих.

— Что ж ты, дундук, меня не подождал! — со злостью крикнул, едва увидев его, Морозов.

Юра засмеялся:

— Ну, ты дал!.. Ты бы еще до вечера задержался.

— Не свисти — до вечера... Я рано пришел, — проворчал Морозов, — ждал, ждал. Смылся от меня, а я виноват.

Его грубый тон не соответствовал всеобщему взаимно вежливому обращению в этот первый день. Все были сдержанны и предупредительны, почти нежны друг с другом: Юра подумал, что техникум — грязное болото, а школа — ад, по сравнению с институтом. «Здесь другие люди, подумал он. Настоящие люди... Это — жизнь».

— Какая лекция была?

— По начертательной геометрии. — Маленький рыжеватый и конопатый Саша Наконечный с уважением смотрел на высокого Вадима Сухарева, который обратил на него прищуренные глаза:

— По начерталке... Сдашь начерталку — тогда студент. А сдашь сопромат — можешь жениться... Кто-нибудь записал?

— Я, — сказал Наконечный.

— Спишем, — сказал Вадим.

— В любое время... пожалуйста.

Рядом с Юрой устраивался Либ, родом из Одессы. Возле Толика Ульянова, убийственно похожего на Солоху, на другом конце комнаты стелил постель Миша Лифшиц, упитанный и плечистый, непонятно — жирный или не в меру мускулистый, в очках, Юра подумал, как много тут евреев, еще в аудитории несколько явно носатых лиц попалось ему на глаза. Либ махал простыней, от которой шел ветер и летели перышки, и распространился запах плохо просушенного и лежалого крахмального белья.

— Какой тип этот начертальщик... Потрясающе!.. Как будто делает величайшее открытие в мире. — Сергей Аниканов стелил рядом с Лифшицем. Он был не из юриной группы. Он привез в общежитие фотоаппарат. — Он нам еще покажет.

— Темпераментный сангвиник. «А почему?» — визгливо спросил маленький рыжеватый человечек и с пафосом ответил: — «А потому что!..»

Все засмеялись.

— Потрясный мужик! — сказал Володя Хлопушкин.

Комната была громадная, в полуподвале. Говорили, что когда-то здесь помещалась конюшня князя Голицына. Стояло тринадцать кроватей, но занятыми оказались девять. Под потолком, от двери через всю комнату, шла труба неизвестного назначения и упиралась в глухую стенку; здесь были три огромных стенных шкафа с фанерными дверцами. За этой стеной находилась комната 105, еще одна полуподвальная громадина. В других двух смежных стенах были сделаны по два больших окна со стеклами, покрытыми, казалось, столетней грязью.

Они распределились на группы и стали подметать помещение, мыть окна и снимать паутину по углам.

Юра подумал, как жалко, что рядом с ним расположился этот никчемный Либ, а не Хлопушкин: он понравился ему больше, чем кто-либо. Утром он перед лекцией подошел к Юре и спросил таким вежливым тоном, почти угодливым:

— Простите, пожалуйста... вы из седьмой группы?.. Я не ошибся?.. Я вас видел в Москве, когда вы переписывали расписание занятий. Если не возражаете — познакомимся?

Его широкое, почти плоское лицо, круглая голова на короткой набыченной шее показались Юре прекрасными; он влюбился в него без раздумий, с сладким чувством пожал ему руку, но — с насмешкой отмечая в себе знакомый дух противоречия — он посмотрел на него свысока, как на более слабого, поскольку тот сам захотел быть подобострастным и слабым.

— Ничего, братцы, — сказал Вадим, — поживем в конюшне. Главное, ездить на нас никто не будет.

— Еще неизвестно, — сказал Морозов.

— На мне где сядешь — там слезешь, — сказал Толик Ульянов.

В дверь постучали. Хлопушкин открыл, и Саша Наконечный, подойдя вслед за ним к двери, застыл на месте, будто впервые в жизни увидел девочек; они оба вытаращили глаза.

— У вас гвозди есть? Дайте, — сказала одна девочка.

— Я сам гвоздик, — сказал Хлопушкин.

Наконечный напряженно улыбался, от улыбки потянулось множество морщин на медном конопатом лице.

— Нам такие не нужны... дайте настоящих.

— А такие? — спросил Саша.

— Тем более. — Они исчезли, смех их отдалился и замер.

— Гвоздики, за работу! — скомандовал Вадим и прыснул.

— Мы их вобьем в стену и будем вешать на них одежду, — сказал Сергей.

Хлопушкин вышел за дверь.

— Я согласен, только чтобы на меня повесили фотоаппарат. Больше ничего, — сказал Саша. — Не хочу одежду.

— Так и быть, — согласился Сергей Аниканов.

Юра с удовольствием мыл окно; не слышно было, чтобы кто-нибудь пытался переложить свою работу на другого.

— А этот чего ушел? — спросил Морозов.

— Хлопушкин?

— Да... Что я? обязан за него чистить?

— Да брось, — сказал Юра.

— Он говорит, что он правнук Пушкина, — сказал Саша Наконечный.

— Как это? — спросил Либ.

— Его дед был тоже Пушкин, а потом из каких-то соображений добавил три буквы и стал Хлопушкин. Говорит, у них много вещей Пушкина.

— Он наговорит, — сказал Морозов.

— А почему? Может быть, — сказал Наконечный.

— Значит, получается, его дед — сын Пушкина?.. Трепатня! — сказал Ульянов. — Я тогда, может, правнук Кутузова. А ты... — он задержался на секунду, — праправнук царя Соломона. Ха!..

— Ха-ха, — поддержал его Морозов.

Либ и Лифшиц молча посмотрели на Ульянова.

— Ну, как?.. Глядите... Нравится? — Сухарев, пока они болтали, сидел за столом и рисовал на листе бумаги.

Он под заголовком «Винегрет» нарисовал два гвоздя, взявшихся за руки, вместо шляпок у них были лица; он искусно передал на одном лице черты Хлопушкина, а на другом — Наконечного.

«А ведь этот рыжий Наконечный, подумал Юра, он тоже Кончик... Кончик».

— Железно! — сказал Аниканов.

— Железобетонно! — сказал Толик Ульянов.

— Чего еще изобразить? — спросил Юра.

Вадим повернулся к листку и нарисовал себя, Морозова и Ульянова перед закрытой дверью, на которой написано: «Тише! Идет лекция!»

— Талант, — сказал Либ.

— Здорово он как-то умеет черточку провести, и получается сходство. Я даже еще и не запомнил почти никого... Верно?.. — спросил Наконечный.

— Хлопушкин кровать свою не постелил, — заметил Аниканов.

— Я никого не успел еще запомнить, — сказал Наконечный. — У меня зрительная память отвратительная. Я пока раз пять или десять в нового человека не ткнусь, не узнаю его.

— Кровать оставил, — сказал Аниканов.

— Пойдемте гулять, — предложил Либ.

— Пошли с девчонками знакомиться, — сказал Морозов. — А что?.. Может, вечером танцы организуем. Делать-то нечего.

— Это идея, — сказал Вадим.

— Пока светло — я всех сфотографирую, — сказал Аниканов.

— «Винегрет» будет типа окон РОСТА, — сказал Юра. — Надо еще небольшую стенгазету, например, назвать ее «Больничный листок». Напишем?

— Напишем потом, а пока светло, пойдемте фотографироваться.

— Я напишу о начертальщике и о нашем подвале. Первые впечатления. Нога человека не ступала еще в этих девственных лесах... местах.

— Я нарисую Александра Сергеевича, в руке он держит злосчастный гвоздь...

— О, эти гвозди, — простонал Наконечный.

— ...и стоит возле неубранной железной, вот такой кровати.

— Он — гений. Я никого еще не запомнил. Он схватывает самое главное в профиле, в глазах, в носе, черт знает в чем... Репин!.. Брюллов!..

Аниканов уговорил их выйти наружу.

Они встали в ряд возле стены общежития, по краям — Наконечный и Ульянов, в самой середине — Вадим Сухарев, подле которого занял место Морозов, а с другой стороны Лифшиц, непонятно, как это получилось, Юра никогда и нигде не любил толкаться и встал вместе с Ульяновым, а потом, когда Сергей, настроив аппарат, пустил автоспуск и подбежал к Ульянову, Юра совсем оказался далеко от края.

— Ну, всё. — Они отошли от стены. Сергей вдруг громко хлопнул себя ладонью по лбу. — Диафрагму не поставил!.. Надо повторить, а?

Ульянов и Морозов ругнулись.

— Все равно фотографий не дождемся, — заметил Морозов.

— Будут... Будут, — умоляюще произнес Сергей.

Сухарев пошел на место, и все вернулись к стене.

— Обхихикаться можно, — сказал Наконечный; гнусавые нотки ехидства дребезжали в голосе.

«Какой он рыжий», брезгливо подумал Юра.

— Внимание!.. Не моргать!.. — прокричал Ульянов. — Готово!.. Ах, тьфу! Шпортил.

Все засмеялись.

— Стойте спокойно, — сказал Аниканов. — Я навожу на резкость.

— Улыбочку, — сказал Юра.

— Шпортил...

— Да стойте вы, черти! Сейчас будет.

— Не забудь поставить диафрагму, — сказал Наконечный.

Либ, смеясь, согнулся пополам. Вся компания безудержно хохотала. Юра почувствовал ликование: давно он не веселился так легко и счастливо.

Мимо них студенты шли ужинать в подвал под церковью, там помещалась столовая. Юра наблюдал, как они смотрят на них с веселым любопытством и завистью.

Появился Хлопушкин.

— Ты где был? — без церемоний спросил Морозов.

— Там, где был, меня нет.

— Теперь нас девять, — сказал Наконечный. — Девять у евреев счастливое число.

— Восемнадцать, — сказал Ульянов.

— И восемнадцать, и девять.

— Ты откуда знаешь? — спросил Морозов у Ульянова.

— Я про евреев все знаю. У нас соседка, старуха. Спекулянтка. Они на пару с моей матухой кофточками торгуют.

Юра вспомнил про нечестные деньги отца. Он, не веря ушам, смотрел на диковинного человека, который может откровенно говорить о таких делах.

— Столовая, между прочим, до восьми часов, — сказал Хлопушкин.

— Ну, маэстро, вы там скоро? — спросил Сухарев.

— Сейчас. Сейчас. — Аниканов на коленях стоял перед фотоаппаратом, поставленным на скамейку.

Столовая им не понравилась: грязно, и пища оказалась невкусная.

— Девиз нашей столовой, — сказал Ульянов, — люди не свиньи: все съедят.

— Сам придумал? — Сухарев, прищурясь, вгляделся в него.

— А что?

— Так. Ничего.

— Это у нас один парень на улице так говорит.

— Ты откуда?

— Из Марьиной Рощи. А ты?

— Да... между Кремлем и Садовым кольцом, вот где-то здесь.

— Точный адрес, — сказал Наконечный. — Спасибо, придем в гости. Упреждая все вопросы, я — из Малаховки.

— А мы со Щегловым из Сокольников.

— Я на Сходне живу, — сказал Аниканов.

— Тоже за городом? — Наконечный придвинулся к нему. — Ну их, этих гордецов москвичей!..

— Я из Одессы.

— И одесситов тоже. Всех горожан!..

Хлопушкин вдохнул и выдохнул с шумом полной грудью.

— Какой воздух... А вы знаете, что к нам сукин сын поселился в зеленой шляпе?

— В шляпе? — спросил Ульянов.

— В зеленой? — спросил Сухарев.

— Нет, зеленая шляпа не для нас, — сказал Наконечный.

— Пойдем на нее посмотрим, — сказал Морозов. — Годится ли она для футбола.

— В футбол — шляпой? — с ужасом спросил Аниканов.

Юра понял его ужас, но он уже знал, что целиком захвачен веселым чувством жестокой игры и уверенности защиты, потому что он в большой и сильной компании, и что остальные тоже нацелены на игру за счет чужого и незнакомого человека.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100