Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава семнадцатая

Утром в пятницу комнате выдали чистое постельное белье. После обеда надо было ехать в Москву на вечер, посвященный двадцатипятилетию института, в Доме культуры «Правды». Обещаны были большой концерт и танцы. Мероприятие привлекало новизной и, главным образом, неизвестностью; во всяком случае, помещение Дома культуры «Правды» было как настоящий театр. В кубовой на первом этаже теснилась очередь желающих погладить брюки, рубашки и галстуки. Юра постирал в умывальнике носки и понес их сушить на батарее в комнату.

— А чьи это носки?.. — Федя в большом тазу, поставленном на табуретку, стирал свои вещи. Юра и другие москвичи просто меняли грязное на чистое при наездах домой, но иногородние студенты лишены были такого удобства. — Эти носки не мои. Саша, наверное, подсунул... Ну, ничего. Я их постирал — я их и носить буду.

— Носки ничего? — спросил Юра.

— Целые.

— Проблема, — сказал Юра.

— А ты знаешь, какие бывают у носков три степени загрязнения?

— Какие?

Федя стирал по-настоящему, наполнив таз мыльной пеной, переполаскивая тщательно каждую вещь; так стирали мама и тетя Поля.

— Первая стадия это когда кинул его в стену — приклеился... Вторая: поставил — сам стоит... Ну, а третья... когда можно одевать их и снимать, не снимая туфли.

Гурам сказал с сильным акцентом:

— В прошлым год за мной Пашка жил... Он рекорд поставил: шестнадцать повесток в суд. За то, что без билета на электричке ездил.

— Хорошо бы со студентов на электричке деньги не брали. — Это сказал механик; Юра его не знал.

— А я и так без билета все время езжу. И ни одной квитанции или повестки. Уметь надо, — сказал Гиленсон, человек-легенда в шутку называли его, он родом был из Ухты, тощий и подслеповатый, читал все, что только было напечатано на белом свете, больше Юры и даже Наконечного, а дрался как зверь.

— Пашка рекорд поставил, — продолжал Гурам. — Его заберут, запишут адрес, и повестку в суд. Шестнадцать повесток... он их на гвоздик вешал. Наконец, милиционер пришел. А у нас грязных носков до черта собралось. Мы в ту зиму их не стирали; носим до тех пор, пока к стене не приклеиваются... этот друг правильно сказал... а потом в чулан бросаем и покупаем новые... Вот все-все собрали мы их в один чемодан и огромный такой замок привесили... Конечно, ключ потеряли... Милиционер этот начал простыни с постели сдергивать. Чудак какой. Мы говорим, это государственное. — А где его вещи? — Показали на чемодан. Он крутил, крутил замок — не может открыть никак. Ну, мы ключ дали. Он открыл. Понюхал... матюкнулся, пнул чемодан ногой как футболист и ушел... Так они больше не приставали к Пашке. — Черный глаз Гурама, словно глаз заморской птицы, смотрел бесстрастно на смеющихся студентов; на лице появилась презрительная, высокомерная усмешка. Для Юры он был не от мира сего, человек другой породы, притягательный и пугающий, независимый вплоть до некоего абсолюта, как бывает на шкале температур абсолютный нуль. Гурам был герой, мужчина. Юра хотел бы дружить с ним — но это было невозможно.

Либ громко и с вызовом выговаривал Ульянову, изменив обыкновенной своей осторожности. Юра разложил носки на батарее, достал из тумбочки зеркальце и стал приглаживать волосы, завидуя Гиленсону: у того на редеющем черепе не закручивались лохмы, каждый волосок лежал ровно и покорно.

— Отвали от меня!.. — воскликнул Ульянов.

— Но вы меняли простыни, — настойчиво повторил Либ. — Меняли?.. Куда делись мои плавки?

— А я откуда знаю?

— Ну, как же... как же? Они у меня всегда лежали под подушкой. Вы же их видели, когда забирали простыни. Должен знать, куда они делись.

— А куда делся «Золотой теленок» Сашки? Куда делся юркин значок с пиджака?.. Мой Андриевский куда делся?!.. я за него сорок рэ должен выложить!..

— Да какое отношение имеет ко мне твой Андриевский? Я спрашиваю про плавки.

— А какое отношение имеют ко мне твои плавки?..

Либ насупился обиженно и вышел из комнаты.

— Ты в самом деле не видел его плавки?

Толик помедлил с ответом.

— Видел... Но я их не брал!

— С кем ты менял?

— С Сергеем.

— А почему Либу не сказал?

— Да!.. Скажи ему — так он же на меня подумает, что я их взял.

— Нет, Сергей отпадает... Какая гадина все-таки ворует у нас!

— Да нет, какой там Сергей. Он зубрит день и ночь; такой зубр не ворует... Каких-то два часа прошло... Ты заходил в комнату?

— Да, я носки взял и пошел в умывальник. Там потрепались... Федя. Гурам...

— Кто еще заходил?

— Не знаю. Пойдем у вахтера спросим, кто ключ брал.

— Она не вспомнит, — сказал Ульянов. — У нее сто человек. Она не видит: берут из стола и кладут.

— Сашка отпадает, так? Сухарь, по-моему, тоже отпадает. Лифшиц? Не похоже.

— Эх, поймать бы. Чтобы на месте. Отметелить!..

— Остается один...

— А Морозов не может?

— Я за него ручаюсь. Потом уж чего, чего... — Юра усмехнулся, — а книги его не волнуют. Доплати ему — они ему не нужны.

— Эх!.. пойдем врежем по бутылке красного на дорогу. Пожрем чего-нибудь?

Они спустились в подвал под церковью, взяли две бутылки дешевого вермута, жареные шницели с гречневой кашей, по стакану киселя, сделанного из порошка, и по две сдобных булочки. Вермут был градусов девятнадцать, терпкий, резковатый на вкус, и первые глотки показались приятны Юре, но уже второй стакан он пил через силу. Допив бутылку, он почувствовал помутнение в голове и отвращение к красному крепленому вину.

На станции Голицыно, пока ждали электричку, выпили по кружке пива. Как доехали до Белорусского вокзала, Юра не помнил; его подташнивало. До Дома культуры пошли пешком, и неизвестно, когда и как появился Феоктистов — он сказал с завистью:

— Молодцы!.. сволочи! А у меня ни в одном глазу. — В Доме культуры первым делом зашли в буфет, потому что в зале шла торжественная часть, и Феоктистов с Ульяновым что-то пили, а Юра съел бутерброд с красной икрой и пить не стал. Феоктистов смеялся, глядя на него. — Если развезло, съешь сахара. Поможет, гадом быть! Выпей сладкого чая два стакана... двойного.

Они втроем обращались друг с другом как близкие друзья, и это радовало Юру. Он смеялся, не замечая бессмысленности своего смеха, ему было весело.

— Концерт, наверное, начался, — сказал он, заметив, что они давно уже одни остались в буфете и свет притушен.

— А ну его к черту! — сказал Феоктистов. — Чем плохо здесь сидеть? Сиди!.. В гробу я видал тот концерт... в белых тапочках.

Все-таки они пришли в зал, сели на свободные места. Артист на сцене декламировал. Они разговаривали громко; соседи зашикали на них, однако, поняв, в чем дело, пересели с боков, сзади и спереди, образовав свободный круг, в центре которого находились они трое; Юра плохо слышал, что произносит артист, и плохо различал лица вокруг, ему хотелось обсуждать проблемы; когда же выступавший с особым пафосом что-нибудь громко выкрикивал, они хохотали. Затем Юра встал и пошел в передние ряды. Здесь ему быстро надоело: концерт совсем не занял его. Он потянул за собой Феоктистова, и они пошли с передних рядов на последние, перелезая через стулья. На них смотрели и уже не возмущались, а смеялись.

Концерт затянулся. Когда объявили танцы, до конца вечера оставалось менее получаса.

— Можно вас пригласить?

— Спасибо. — Она подняла левую руку и вложила ему в правую, а свою правую положила ему на левое плечо.

Это «спасибо» эхом отдалось у него в мозгу, и сладко и покойно сделалось.

— А я не знаю еще, как вас зовут. — Он спокойно улыбался, глядя на себя со стороны и восторгаясь своей уверенностью. Слова сходили с языка свободно и легко.

— Мария... Маша по-вашему.

— Нет. Мария. Это очень красиво.

— А как вас зовут?

— Юра.

— Юра, — повторила она.

«Боже мой. Боже мой... Она в очках», подумал он. Танец закончился. Он набрал полную грудь воздуха и произнес, преодолевая судорогу в глотке и задыхание:

— Вы после вечера... в Голицыно?.. Поедем вместе?.. Я провожу?..

— Спасибо. — Она сказала тихо, с опущенными глазами.

Ему снова сделалось легко.

По дороге в общежитие он не знал, о чем говорить; немного рассказала она о Риге. Он провел одно лето на Балтийском море, и минут пять или десять он смог заполнить разговором, а потом лишь какие-то встречные предметы или условия их перемещения — лужа, камень под ногами, собачий лай за забором — служили ему темой для сиюминутного отклика, он негодовал на себя, понимая всю пошлость, ущербность, — и снова усмехался и откликался, почти всегда в ироническом тоне. Она говорила не вполне чисто по-русски, не понимала и переспрашивала некоторые его выражения, и ее иностранный акцент умилял его. Под конец она совсем замолчала; он решил, что она разочаровалась в нем и это их первая и последняя встреча. Они вошли в общежитие.

Прощаясь, он испытал страдание, оттого что расстается с любимой; но при этом он будто тяжесть сбросил с себя.

В субботу вечером он опять танцевал с нею, не замечая никого больше. Она принимала его приглашения. Он перед танцем подходил к ней и наклонял голову, делая поклон по всем правилам, и это не казалось ему необычным. Почти только с ним одним она танцевала, и почти весь вечер, проведенный вместе, они молчали. Он всякий раз собирался пригласить ее на прогулку после танцев — и не решался. И опять он ругал себя за тупость и не знал, о чем говорить. Он чувствовал себя напряженным и скованным, будто под грузом невероятной тяжести.

Объявили белый танец; она просидела его. Ее подруга, к которой Юра был теперь равнодушен, пригласила Гейдруса, а она не пригласила ни Юру, ни кого-либо другого. Потом был последний танец, и Юра, не решаясь спросить ее, боясь отказа, дотянул до самого конца; они уже попрощались друг с другом, когда он вдруг смог из себя выдавить, неловко, не к месту:

— Пойдемте погуляем?

Она покраснела и опустила глаза.

Он услышал свое сердце, в висках заколотило, а в голове сделалось пусто, как в момент безысходной опасности.

— Хорошо... Я одену мое пальто. Подождите внизу. — Она повернулась и быстро ушла.

Он не посмел смотреть ей вслед. Жизнь возвратилась к нему. Радостно улыбаясь, он прибежал в комнату, оделся, и через полминуты он уже стоял возле лестницы. «Обязательно объяснюсь с ней», думал он, чувствуя себя счастливым и волнуясь, но не подавленно и робко, а в полную силу ощущая свою радость, радостно улыбаясь и пытаясь согнать улыбку с лица; но все равно глаза, да и все лицо, выдавали его настроение.

— Ты... Слушай... Ты отвали от нее.

— Что? что? — спросил Юра.

— Понял?

— Что понял?

— Я тебе по-хорошему говорю. Пока что по-хорошему. Отвали от нее. Я на нее глаз положил.

Наконец, он понял, о чем речь. Перед ним стоял, нахально глядя на него в упор, небольшого роста, плотный грузин, незнакомый, наверное, со второго курса. У этого второкурсника была, очевидно, мощная поддержка, и его акцент, напомнивший о его связи с Гурамом, — все это обрушило мгновенно на Юру смертельную опасность.

— Иди ты... — выругался Юра.

— Как ты сказал, тля?.. Я тебя предупреждаю...

— Ничего. Ничего, — внешне спокойно произнес Юра, сдерживая внутренний трепет и страшась, что он отразится в голосе. — Со мной уже шутили подобным образом... однажды. Все обошлось благополучно. Будем надеяться, что и на этот раз кончится не хуже.

— Послушай, я тебе советую — отколись от нее...

— Ладно. Ты не грози мне!..

— Зачем грозить? Я тебе советую.

— Ну, все сказал? Иди. — Юра больше всего боялся, что Мария выйдет, и этот тип начнет драку при ней; он готов был сейчас один выйти против него и против Гурама даже — в темноте, позади общежития; но он боялся безобразной сцены на глазах у Марии, и подсознательно он боялся, если начнется драка, своей несостоятельности.

Грузин ухмыльнулся презрительно, прошел мимо Юры и исчез в направлении выхода. Сверху спускалась Мария. Юра пропустил ее вперед и пошел за нею, и он знал, что они идут вслед за грузином. Выйдя из общежития, он незаметно оглянулся по сторонам, но ничего подозрительного не увидел. Они пошли рядом по дороге к клубу, и в каждом затемненном месте Юра ждал нападения. Но странное дело, это ожидание опасности на какое-то время сняло его робость перед Марией, что-то отомкнулось у него внутри, и он стал говорить о тех вещах, которые он хорошо знал — о книгах, о Вилисе Лацисе, знакомая обоим им тема, о Фейхтвангере и Стендале — его не смущало, что она, как он видел, наполовину не понимала его слов, им владело ощущение, что главный смысл и настроение ей понятны; он, разговаривая, взял ее под руку, она прижала локтем его ладонь, и это пожатие окончательно уверило его.

Он прочел Багрицкого: «...В дым, в жестянку, в Бога!..» Последнее время восхищение его было отдано этим стихам. Она ничего не поняла и как-то даже сердито сказала ему об этом, но и сердитость ее лишний раз подтвердила ему, что у них уже настолько близкие отношения, что они могут не церемониться в выборе тона.

Он ее провел по шоссе той дорогой, которой он шел недавно ночью, на расстояние получаса; непрерывный моросящий дождь промочил ей пальто, она продрогла, а он с мокрыми волосами и струйками сбегающей за воротник воды готов был взять ее на руки и нести хоть десять ночей подряд. Объяснение он оттягивал, оттягивал и так и не объяснился до общежития. Ему хотелось объятий и поцелуя — но он не решился. Но теперь у него была твердая уверенность. Он знал, что он до смерти не изменит теперь ей, и в ней он тоже не сомневался. Прощаясь перед входом, он вновь испытал страдание, и грустно и тревожно вглядывался в Марию, пока она не скрылась за дверью; тогда и он вошел в дом.

Подходя к общежитию, они встретили Сухарева с девушкой; Сухарев поздоровался с Юрой, как будто он его в первый раз увидел сегодня, и, повернув голову, с веселой улыбкой долго посмотрел на него и на Марию.

Придя в комнату, Юра снял насквозь мокрое пальто, заглянул в зеркало и ужаснулся. Дождь разбросал по голове и примял его волосы самым уродливым образом. У него оборвалось сердце, когда он подумал, что Мария видела его таким. Он провел ладонью ото лба к затылку, и лицо у него сделалось другое; он с огорчением спросил себя, как он не догадался проделать эту простейшую процедуру раньше, под дождем!..

Сухарев подошел к нему, церемонно протянул руку и сказал:

— Поздравляю... Молодец. У тебя вкус что надо. Некоторым образом, м-м... и я эту девочку заметил... чуть ли не с первых дней... Строгая девочка, прелестная — не какая-нибудь... Молодец, Юрка!

«Ай да Сухарев!.. Ай да Мария!.. Ай да я!..» пронеслось у него в голове в радостном кружении; мнение Сухарева значило больше одобрения всей остальной комнаты, всего этажа, в эту минуту он полагал — всех его друзей и знакомых, и Сухарев вправду был человек высшей расы, как Корин, покойный Алик — или Гурам...

Да, Гурам... он вспомнил о грузинском кацо возле лестницы. Они вышли в коридор, потому что Юра не хотел говорить при всех, и Сухарев выслушал его, строго нахмурив лоб.

Радостное чувство удержало Юру от того, чтобы полностью предаться тревоге. К тому же ему было неловко прямо попросить Сухарева о поддержке, он и не рассчитывал ни на что. Ироническим тоном он рассказывал о стычке с грузином. Он хотел получить защиту, но даже себе самому стыдился признаться в своей слабости.

— Он как сквозь землю провалился, представляешь, гад какой!.. Но я его совсем не испугался... очень спокойно отшил...

— Идем, — сказал Сухарев решительно. — Такие шутки нельзя оставлять надолго, надо сразу же пресекать.

Он пошел к лестнице.

— Я даже не знаю, как его зовут и кто он, — сказал Юра, идя следом.— Такой черненький с залысинами? Да? Я его иногда видел. Кажется, он со второго курса... Найдем.

Они прошли по второму этажу. Сухарев расспрашивал встречных ребят. Юра отдал ему инициативу, не представляя, к чему приведут их поиски. Наконец, один человек назвал им номер.

— Нодар его зовут.

— Нодар? Прекрасно, — сказал Сухарев. — Придется подняться. Взыщем с него за все оптом. — Они пришли на третий этаж. — Эй, Нодар!.. Выйди на минуту. Дело есть.

Дверь была закрыта на ключ, в комнате спали. Свет был уже отключен во всех комнатах, но в коридоре было светло. Сухарев еще раз постучался, решительно повторяя свой призыв. Юра стоял рядом, ему стало не по себе от мысли, что человек, которого они беспокоят, может оказаться не тот, кто им нужен. Наконец, он услышал, как поворачивают ключ в замке. В дверях показался одетый в шаровары и в майку, ослепший от яркого света, — тот самый грузинский кацо.

— Чего надо?.. Я сплю уже, — сказал Нодар.

— А ты прикрой дверь, чтобы других не беспокоить, — сказал Вадим.

— Ну, чего?

— А того, что один из моих приятелей пригласил девушку на прогулку, и она приняла его приглашение. А ты при сем соизволил грубейшим образом портить ему настроение, да еще угрожать ему. Понял? — Грузин молчал, стараясь не смотреть ни на Вадима, ни на Юру. И только теперь Юра сообразил, что Нодар, который вначале показался ему наглым и вызывающим, чувствует себя весьма неуверенно и робко. — Если тебе нравится девушка, поговори с ней по-человечески. Если ты ей по душе, твое счастье. А нет — значит, нет. И нечего здесь, у нас... понял?.. угрозы произносить. Может, там, откуда ты приехал, такие порядки. Но у нас так не принято... И я тебя железно предупреждаю, чтобы этого не было больше! Я этого не стерплю! — Сухарев отступил на шаг от него. — Вот так вот... Пойдем, Юра... Понял? — он еще раз спросил у Нодара. Тот повернулся и ушел в комнату. Они пошли к лестнице. — Давай не печалься, Щегол. Делай свое дело. А то еще всякие... грозить будут.

«Вот это Сухарев. Теперь я его должник», подумал Юра.

— Ты бы видел, как я его отшил вечером.

— Ну-ну. — Вадим прищурился на него насмешливо.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100