Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава восемнадцатая

Он почти совсем забросил занятия, целиком отдавшись мечтам, ожиданию, встречам с Марией. Днем он играл без конца в настольный теннис или слонялся по второму этажу, ловя даже самую короткую возможность увидеть ее. Она прибегала с семинара в комнату, а затем бежала на лекцию, смущаясь и не глядя на него.

Он ее спрашивал вечером, в темноте: «Ты моя?» Она отвечала: «Да». Но в присутствии посторонних, при свете дня, он тоже костенел от смущения. Они целовались вечерами; Юра в каком-то помешательстве, не испытывая ни радости, ни удовлетворения, сломал эту стену, принудил себя, и оттого, что Мария легко пошла ему навстречу, его нерешительность не уменьшилась: он каждый следующий вечер будто заново встречался с ней и заново начинал преодоление себя. Он столько сил отдавал внутренней борьбе, что, пожалуй, единственным его удовольствием была победа над собой. Он не сомневался, Мария получает удовольствие от их занятий — иначе для чего бы она стала терпеть продолжительное и неподвижное стояние на месте в такой позе, словно они разучивают танцевальное па.

Он удивлялся себе, негодовал и считал себя выродком среди мужчин, полагая, что ни у кого другого на свете нет этой нерешительности, этих сомнений и этой борьбы.

Он несколько недель безвыездно провел в Голицыно, боясь пропустить хотя бы одну мимолетную встречу с Марией. На танцах он танцевал только с нею. Но действительно наверху блаженства, мужчиной, имеющим верную подругу — любящим и любимым — он чувствовал себя в клубе на кинофильме, когда они сидели рядом, соединив внизу под стульями, невидимо от соседей, горячие, сопревшие ладони, и без конца от ее руки передавался ему возбуждающий ток.

В воскресенье появилась хмурая и сердитая мама, Юра провел ее в комнату, она недовольно осмотрела мрачные, грязные хоромы, а потом с плохо скрытым раздражением смотрела, как большая часть продуктов, привезенных сыну, уничтожается с невероятной скоростью его сожителями, и Юра подумал, чем так позорить его, лучше бы она ничего не привозила и совсем не приезжала. Ему было стыдно перед приятелями за то, что она пожилая, недобрая, и он с ужасом подумал, что не дай Бог ее увидит Мария и узнает, что это его мать.

Она сидела и не собиралась уезжать. Пыталась расспросить его об успехах в учебе, но он сразу пресек ее любопытство: тема была неудобная. Он не знал, как ее выпроводить. Сожители входили и выходили. Он видел по ее лицу, что они ей не нравятся и она подозревает их во всех грехах человеческих. Он ощутил, как зарождается в груди взрыв бешенства.

— Проводи меня в вашу столовую. Я пока ехала проголодалась. Я еще сегодня ничего не ела, а от твоих продуктов, что я наготовила, кусочка не взяла... Стоило готовить.

— Я тебя не просил!

— Это благодарность?.. Хорошая мне благодарность, — хмуро, но без раздражения, с несвойственной ей покорностью произнесла Софья Дмитриевна.

Пелена ярости, затмившая было ему глаза, растаяла. Но все-таки оцепенение и недовольство не оставили его полностью.

— Столовая сейчас закрыта.

— А чай у вас можно вскипятить?

— В кубовой должен быть кипяток. Я принесу.

— Я сама принесу. Это чайник? Посмотрю, как и что здесь. К тебе твои друзья заходили. Женя. И маленький с ушами...

— Дюк.

— Искали тебя. Ты им был очень нужен.

— Знаю. Мне Мороз говорил. Дюка в армию забрили. И Гончара тоже. Но я был занят, не мог приехать.

— Чем ты был так занят?

Через полчаса он зашел в кубовую: мама и тетя Оля беседовали задушевно, будто они знакомы много лет. Тетя Оля была обижена на комнату сто четыре: Наконечный развесил объявления с просьбой вернуть «Золотого теленка», как будто книга просто потерялась и должна найтись; какой-то злой шутник приписал на всех объявлениях Держи карман шире. Подпись: Матусевич.

— Это ваш сынок?.. Я его знаю. Как же.

— Как он? Не шалит?

— Хороший мальчик. Хороший. Против него никто слова недоброго не скажет. Есть оболтусы, грубияны. А он вежливый, уважительный.

— Он с чужими людьми всегда вежливый был. Он только со мной... с отцом может номер выкинуть. А с чужими он вежливый.

— Да, да... Да.

— Главное, чтобы в копанию плохую не попал.

— Да... Я вам откровенно скажу, комната большая. Всякие мальчики... Есть хорошие, а есть не очень...

— Очень комната мне не понравилась.

— Я вам посоветую. Надо вам подойти к коменданту и договориться. Местá есть. Договориться... Есть местá.

— Я подойду.

— Еще чего, — сказал Юра. — Что это, детский сад? Ни к кому не ездят. А тебя принесло. Шалит...

— Фу!.. Ты по-нормальному не можешь. Ты должен себя показать... — Они шли по дороге к станции. — Я отцу расскажу, он прилетит сюда...

— Его еще не хватало.

— Я еще с учителями не беседовала. Как ты учишься... Столько сил и здоровья положили, а ты лекции прогуливаешь. Берись за ум, Юра. Берись за ум.

— Надоело!..

— Тем ты и кончишь, если не будешь, наконец, слушаться. Умрешь под забором, как собака.

— Ладно, ты одна дойдешь. Я пойду. Пока.

— Может, тебе деньги нужны?

— Не нужны!..

— На, возьми. Пятьдесят рублей.

Он помедлил секунду, потом со злостью взял у нее деньги, сунул в карман, повернулся и пошел, не оборачиваясь.

— Когда домой заявишься? — крикнула Софья Дмитриевна.

— Не знаю, — буркнул он, не думая, услышит она или нет, чуть не плача от досады. «Совсем бы вас никогда никого не видеть!..» подумал он.

Он узнал о Марии буквально все. Она живет вдвоем с мамой, папу убили немцы, у них домик с садом, и с ними живет большая добрая собака. Он уже заранее любил и маму, и собаку, если он с благоговением относился к любой ленточке или шпильке Марии, это само собой разумелось. Она пожаловалась на Гейдруса, который подверг ее критике за то, что она подружилась с русским.

— Надо будет мне с ним поговорить, — сказал Юра, чувствуя себя уверенным и правым в своем гневе.

— И не вздумай!.. Разве можно? Для меня получится неловко. Ты не должен вида показать. Я тебе сказала откровенно — очень будет красиво, если ты меня подведешь.

Ее какие-то интонации и манера строить фразу по-иностранному восхищали его. Он с легкой душой рассмеялся. Ее доверие и искренность бальзамом умащивали ему душу.

— В самом-то деле!.. Какое-то он имеет право!.. Какое ему дело до меня? А ты при том смеешься! — сердито нахмурив брови, возмутилась Мария.

Он взял ее за плечи, притянул к себе. Она затихла, поднимая к нему лицо. Он прижался губами к ее губам, впервые без внутренней борьбы, легко и просто. Запах его и ее рта смешался, они прижались телами; Юра не знал, прошла ли так минута или десять минут, этот поцелуй, это объятие даровали ему полное расслабление и отдых от всех тревог и забот, мыслей никаких не оставалось в голове.

В четверг вечером комната почти в полном составе поехала в Москву в кафе-мороженое. Заказали бутылку сухого вина для отвода глаз; с собой у них была пара бутылок водки.

За столом разговор зашел о том, что честных людей сейчас нет.

— Ну, если ты сам нечестный, — с напором сказал Юра Хлопушкину, — зачем же на всех людей распространять подобное мнение?

— А ты честный? — спросил Сухарев.

— Конечно!.. Думаю, что да, — ответил Юра. Он, кажется, заметил, как Наконечный и Ульянов перемигнулись.

Хлопушкин молча и серьезно смотрел перед собой.

— И любви нет, — сказал Наконечный.

— Какая любовь? — подхватил Ульянов. — Сходятся, как кошки... или как мулы, чтобы общую лямку тянуть...

— И детей плодить, — вставил Аниканов.

— Ты как думаешь, Вадим? — спросил Толик Ульянов.

— Я думаю, что половое влечение, которое человеку нестерпимо хочется удовлетворить, и есть эта самая любовь.

— Ну и ну, — сказал Юра. — А если у людей есть тяга друг к другу, а полового и ничего скотского в помине нет?.. Душевная тяга.

— Не называй это скотством. Это — природа, — возразил Сухарев.

— Ну, если — нет? — настойчиво спросил Юра.

Хлопушкин, который оживился, лишь только начался спор, воскликнул:

— Онанизм это!.. Суходрочка.

Все засмеялись.

— Конечно, суходрочка, — подтвердил Ульянов.

— Циничные идиоты! Если бы мне не было противно с вами спорить, то я бы вам, конечно, нашел что возразить!..

— Уй, болван!.. Уй, кретин!.. — произнес Наконечный.

Сухарев, Ульянов и остальные посмеивались презрительно.

Юра почувствовал, что в этой компании, где все привыкли лишь к холодным глупостям, его темпераментное заявление прозвучало действительно фальшиво. Он проклинал себя и сгорал от стыда. Тело покрылось неприятным холодным потом.

Остроты по его адресу, в которых изощрялись приятели, довели его до предельного раздражения, его душила бессильная злоба; но он сжал крепко зубы и молчал. Он решил во что бы то ни стало молчать, чтобы не выдать своей злости и не доставить им это удовольствие, ясно было, они этого и добиваются. Когда вышли из кафе в темноту, он стал обкусывать себе губы, только так проявляя свое отчаяние: он чувствовал себя оплеванным — раньше он успел рассказать этим людям многое дорогое ему, то, чего не должен был касаться ничей человеческий взор, что следовало хранить глубоко в тайниках сердца, а он разболтал как откровенный болван! И обязан был теперь отмолчаться, притвориться спокойным.

Они ехали в электричке. Постепенно остроты исссякли и тема разговора переменилась. Юра, внешне спокойный, продолжал вновь и вновь остро и тоскливо переживать свое унижение.

В этот вечер он дал себе клятву никогда не открываться перед людьми, подавлять в себе всякое мягкодушие. Последние дни его тревожили опасения, что могут приехать отец или мать, поговорить с комендантшей и его переселят из комнаты сто четыре; это тоже было унизительно, чтобы родители решали и договаривались о нем без него, тем более, что он не хотел никуда переселяться. Но сейчас он сам готов был поселиться с кем угодно, лишь бы не видеть больше этих людей, не знать их, не иметь с ними дела.

«Хорошо, что нет Косого, подумал он. Он бы, наверняка, тоже выступил против меня, и я бы его возненавидел».

На следующий день он лежал, хотел заснуть после бессонной ночи. Аниканов мешал ему, рассказывая Наконечному, как он где-то в компании пил, его рвало, родители ничего не заметили, он всех перепил, улеглись спать; врал без передыха, прорабатывая тему явно под впечатлением вчерашней выпивки.

— У нас еще одна лампочка целая. Ну, ничего — мы постараемся исправить, — занудливо бубнил Аниканов. «Мы... Вот подлец», подумал Юра засыпая. Все лампочки в комнате были поколочены во время драк подушками, в основном, баталия шла между Юрой и Либом, или между Юрой и Хлопушкиным, тот был физически много сильнее Юры, но юрина выносливость и терпеливость к ударам позволили ему сражаться на равных с комнатным лгуном-один. Когда лежа на своих кроватях кидались подушками Хлопушкин и Ульянов — через Наконечного — тому, конечно, доставалось больше всех. — Ничего... Я вот думаю, как бы не выгнали нас после этого семестра. А и выгонят, так наплевать... черт с ним...

«Это он о нас. Сволочь!..» Тут Юра, размышляя, какой он все-таки нудный, заснул и больше не слышал его. Через некоторое время ему показалось, что в комнату вошли еще люди, послышался смех; но он опять погрузился глубоко в сон. Вдруг он почувствовал, что-то пролетело, попало ему в руку и очень больно кольнуло несколько раз в палец. Он рванулся, быстро открыл глаза — «Идиоты! неужели ножницами кидаются?» — поднял голову. Что-то опять полетело и ударилось в окно над ним. Он увидел какую-то птицу, она летала по комнате, ударялась в окно. Очевидно, она раньше уселась к нему на руку и клевала палец. В комнате никого не было. Не вдаваясь в дальнейшие подробности, он повернулся на другой бок и опять заснул.

— Надо ее изгнать за нечистоплотность.

— Привяжем ей записку к ноге. За что изгнана, — сказал Аниканов.

«Опять он здесь». Юра накрылся с головой.

— Жалко, — сказал Либ.

— Синицу жалко? — спросил Ульянов.

— Нет, нас всех.

Юра понял, что их трое.

— Чего тебе нас жалко? — спросил он.

— Голос с того света, — воскликнул Либ, и все засмеялись. — В нашей яме никто не живет — даже клопы, Достать, что ли, где-нибудь на развод? Скучно...

— Смотри, как она напачкала, — сказал Аниканов. — Увидишь, она и тебе на подушку...

— На макушку, — перебил Ульянов. — А помните, щенка взяли в комнату. — Юра не смог удержаться от смеха, сон больше не возвращался. — Либ, ты был? Нет?.. Юра точно был. Помнишь? назвали его в честь Бычкова Георгием, соорудили из зеленой бумаги шляпу... Он Сашке нагадил на простыню. Четыре здоровых лба плясали и хлопали в ладоши от восторга: собака гадит.

— Ого, ребята, радость! Клоп!.. — Либ стоял над постелью Морозова.

Юра вскочил с кровати и босиком бросился вместе с остальными смотреть на диковинку.

— Да это крошка, черт побери! — разочарованно произнес Ульянов. — Трепло.

— Ну, матрасина, — сказал Юра и вернулся к себе. Он встал ногами на постели, потягиваясь и слегка подпрыгивая на пружинной сетке. — Жрать хочу зверски.

— Хахахаха... Акробат, — рассмеялся Аниканов.

— И я есть хочу, — сказал Либ. — У тебя чего-нибудь есть?

— Хлеб, — сказал Ульянов.

— Врешь.

— Кто? я? — Ульянов вытаращил глаза. — Я с прошлого воскресенья домой не ездил.

Юра тоже знал, что он врет. Скоропортящиеся продукты он, конечно, съел, но какие-нибудь финики, какая-нибудь банка шпротов или апельсины лежали у него в чемодане, закрытом на замок.

— Может, Мороз на выходной приедет. Привез бы чего.

— Ну, он деятель. В воскресенье приезжает, а неделю, наоборот, в Москве живет. Деловой человек, — сказал Ульянов, обрадованный, что может переменить тему.

— Он несет музыкальную культуру в массы, — сказал Юра.

— Деньгу зашибает, — сказал Ульянов. — На широкую ногу любит пожить... Молоток. А мы здесь гнием, в нашей яме.

— Жрать хочу, — прыгая, сказал Юра.

— Ой, помолчи, — умоляюще произнес Либ. — Пойду пятерку одолжу и схожу в столовую.

— А потом отдавать? — сказал Аниканов.

— Да кто тебе одолжит? — спросил Ульянов. — А между прочим, у Вадима и у Саши есть еда. Можно попробовать... понемножечку.

— У Сухарева? — с ужасом спросил Аниканов.

Либ недоверчиво усмехнулся.

— Скажем им, что оно все провонялось, — сказал Юра под бурный восторг присутствующих, — и мы выбросили в уборную. Если не верят, пускай пойдут и посмотрят, какой там дух тяжелый.

— Пускай... посмотрят... — Либ согнулся от смеха.

— Пусть понюхают... — сказал Аниканов.

Толик вытащил из-под кровати Наконечного чемодан, поставил на тумбочку и открыл.

— Вот это закуска!..

— Амбре — как сказал бы Саша. — Аниканов, зажмурясь, покачал головой.

Юра, натянув рубашку и брюки, подбежал к ним.

В чемодане лежали колбаса, баночка икры, разные пироги и полным-полно фруктов.

— Хлеба нет.

— Хлеб с маслом у Вадика, — сказал Ульянов.

Юра достал из тумбочки Сухарева и положил на стол хлеб и пачку масла. Перетащили к столу чемодан Наконечного: из него поднимался восхитительный запах. Толик несколько раз громко втянул носом воздух.

Юра проглотил голодную слюну.

— Дверь закрой, — сказал Толик Аниканову.

— Ребята, — сказал Либ, — берем только по одной штуке. По-честному. Не надо быть хамами.

В полминуты они проглотили, разделив, два пирога с повидлом и два с яйцом и луком, заедая их яблоками; они взяли по одному апельсину, оставив в чемодане еще четыре.

— Смотри-ка... Прямо ровный счет. — Юра почувствовал, что аппетит его, вместо того чтобы уменьшиться, еще сильнее возрос.

— Послушайте, получается, — сказал Ульянов, — мы себя обкрадываем. Он один, а нас четверо... Так, в конце концов, нечестно по отношению к нам. — Юра, Либ и Аниканов восторженно поддержали его. — Мы должны взять все, кроме... В общем...

— В общем, оставим ему по одному экземпляру каждого вида... И всё, — предложил Либ.

— Железно, — сказал Аниканов.

— А как быть с апельсинами? — спросил Юра.

— Апельсины надо доесть, — серьезно сказал Ульянов.

— Сочный какой. — Либ вытер подбородок рукою. — Жалко Сашку, что ему не придется насладиться таким великолепным плодом.

— Еще бы не жалко. — Ульянов с хлюпаньем захватил губами несколько долек. — Э!.. Все равно уже заметно: давайте съедим всё.

Никто не стал перечить ему.

Доедая последний кусок хлеба с икрой, они начали мучиться угрызениями совести и стали задаваться вопросом, не подлость ли это, а может быть, даже воровство?

— Теперь главное, — сказал Юра, — надо уложить в чемодане все так, как в нем было уложено...

— Вот именно. Как было, — серьезно подтвердил Ульянов.

— Чтобы Сашка не заметил, — корчась от смеха, произнес Либ.

— Необходимо составить план действий, — сказал Аниканов, — как запутать следы и отвести подозрение Сашки от нас.

Его слова были встречены громким смехом сытых и веселых людей, он тоже засмеялся. Они были сыты, довольство наполнило каждую клеточку организма.

Вдруг в дверь забарабанили кулаками.

Ульянов схватил чемодан и быстро засунул его под кровать Наконечного. Либ в суматохе убирал со стола остатки пиршества. Аниканов направился к двери.

— Открывать?

— Открывай, — сказал Ульянов. — Спокойно, без мандража.

Вошел Сухарев и с ним Хлопушкин, Морозов и Лифшиц.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100