Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава девятнадцатая

Коменданту Елизавете Ивановне было тридцать четыре года, она была крупная — видная — женщина, с изящными движениями и свежей кожей лица. Взгляд ее черных больших глаз был внимателен и подозрителен. Ей приходилось все время быть начеку; с одной стороны, ей хотелось иметь простые, человеческие отношения со студентами, даже приятельские отношения; но, с другой стороны, она должна была для сохранения хотя бы какого-то порядка в общежитии держать их на расстоянии, иначе эта вольная, совершенно неуправляемая, разгульная публика могла сесть ей на шею. Ей приходилось лавировать и употребить много дипломатического таланта, чтобы, действуя кнутом и пряником, что-то строго запрещая, что-то разрешая, кого-то наказывая вплоть до выселения из общежития, — не перегнуть слишком палку и не вызвать необратимого обострения отношений, когда все ополчатся на нее, чего она опасалась постоянно, и в то же время выполнить главную задачу: сохранить инвентарь от разрушения, здание — от сожжения, а студентов — в приемлемых рамках нравственности, ибо неудовольствие, не дай Бог, институтского начальства ее работой могло оставить ее не у дел.

В последнее воскресенье ей пришлось самой в половине двенадцатого ночи выдернуть шнур проигрывателя из розетки. Ее обступили студенты, начали уговаривать разрешить потанцевать еще десять минут... И чтобы подбодрить себя, она крикнула в запале, с налитыми от гнева глазами:

— Растанцевались!.. Никакого порядка!.. Я совсем запрещу танцы в общежитии!.. Всё вам мало!..

К утру она успокоилась, гнев был забыт; но когда она пришла на второй этаж, она увидела цветной плакат, склеенный из листов ватмана и прикнопленный к стене. Ненавистные, невидимые враги ее постарались без промедления.

Комендант ША!!!!

Танцевать — запрещаю

Любить — грех

Быть студентом — преступление

Всех сотру в порошок, останусь одна —

Лизаветаванна Первая

И тишина ША!!

Побагровев, она рванула плакат со стены: ей померещилось, или в самом деле в тексте было что-то нелестное для ее женского самолюбия.

«Как! меня, женщину, так оскорбить!.. Не считаются с тем, что я — женщина!..»

По прошествии нескольких дней ее раздражение, ее неприязнь к студентам все еще не ослабли.

— Лизавета-Ванна!.. Лизавета-Ванна!.. — Вахтерша, не входя в комнату, с порога кричала, махала ей рукой, она запыхалась от быстрого подъема на третий этаж, и лицо у нее было испуганное. — Внизу!.. Идемте!.. Караул!.. Быстрее идемте!.. Я не знаю, где это... Быстрее!..

— Вы можете сказать толком! — тоже повысив голос, воскликнула Елизавета Ивановна; ей передался от вахтерши испуг. Она вскочила с места. — Что случилось? Что — караул?..

— Да горим мы!.. Горим!

— Где горит?

— Внизу. Быстрее!.. Надо послать за пожарной. Дыму... света не видно.

— О, Господи! — Елизавета Ивановна, оттолкнув ее, выбежала в коридор. Подбежав к лестнице, она почувствовала запах гари, а когда спустилась до второго этажа, клубы ядовитого белого дыма заслонили от зрения лестничный пролет. — Ну, вот... я так и знала!.. Бандиты! негодяи! — Она в ужасе прижала руки к груди, затем решилась и пошла дальше вниз. На первом этаже дыма было еще больше. В коридоре перемещались студенты, словно призраки, у некоторых был недоумевающий вид, некоторые смеялись. К ней подошел председатель студсовета и, откашливаясь, объяснил, что дыма больше всего собралось возле комнаты сто пять, будто пожар в ней, но хотя внутри дыма очень много, там ничего не горит.

— Вроде бы дым от них растекся сюда, в коридор... Они в панике выскочили...

— А в сто четвертой? — Елизавета Ивановна подошла к двери ненавистной комнаты.

— Закрыто у них.

За дверью слышались голоса, крики и удары — тоже ненормально, но в этой части коридора, продуваемой воздухом от входа, количество дыма определенно было меньше, и Елизавета Ивановна вернулась назад и вошла в комнату сто пять, покинутую жильцами, такой же большой полуподвал, как соседняя сто четвертая.

— Откройте окна!.. Огня нигде не видно.

— За пожарной послать? — спросила тетя Оля.

— Пока не надо. Огня нет.

— Оно бывает, что горит вначале подспудно, а уж потом наружу выходит... Дыму без огня не бывает.

= — У наших милых студентов все что хочешь может быть... все бывает. Протокол от пожарников — тоже, знаете, не подарок. — Елизавета Ивановна обвела глазами комнату, потолок, пол, — и остановилась на трех сколоченных из досок щитах, вставленных в проемы на внутренней стене; эти три проема были словно большие окна, перекрытые за ненадобностью. И стена эта отделяла сто пятую комнату от сто четвертой.

Посредине стояла пустая бутылка из-под минеральной воды. Они танцевали вокруг нее и пели:

В лесу родилась елочка...

Кровати были перевернуты, стол опрокинут. Матрацы, подушки валялись на полу. Последняя лампочка была разбита. В наружном окне торчала подушка: от первого стекла остались лишь острые осколки; второе стекло, по счастью, задето не было.

Юра взял в руки бутылку и встал с нею в середину, кружась на месте. Танец продолжался вокруг него.

Восемь человек танцевали и пели в безумном веселье.

Ульянов, перекрывая хор, затянул подвывая нечто вроде похоронного псалма без слов. Другие тут же поддержали его. Сделав печальные, проникновенные лица, они в радостном волнении пели псалмы и медленно двигались вокруг Юры: танцевать в такой момент представлялось неприличным.

Юра выбежал из круга и начал поднимать стол.

— Толик, Гриша, помогите. Панихида так панихида. Устроим похороны по первому разряду.

Они дружно, не сговариваясь, словно угадывая мысли друг друга и действуя по единому желанию, свернули матрац на столе, накрыли простыней, потом Сухарев сказал:

— Вот так еще, — и выставил один тапочек из-под простыни. Уже не разбирали, чей это матрац и чья простыня.

Получился точно будто труп человека, неподвижно лежащий под простыней.

Они все, накрывшись простынями, медленно пошли вокруг стола.

Они шли и пели псалмы.

Переворот в комнате начался, казалось, из пустяка: Сухарев, когда обнаружил пропажу хлеба с маслом, стукнул Ульянова, Аниканова и Юру подушкой — по одному разу, без особой злости, похоже, он оценил шутку. Морозов привез негодную фотопленку. Хотели сделать дымовую завесу в коридоре, Морозов сказал, в комнате. Хлопушкин сказал, в комнате, Сухарев был против задымления воздуха в своей комнате.

— В коридоре, — сказал он. — А лучше, на дворе.

— Какой смысл?.. Здесь, — сказал Морозов.

— Здесь, — сказал Хлопушкин.

— Вот психи. Без понятия, — сказал Ульянов. — У меня идея.

Когда бумага догорела до пленки и началось быстрое шипение, Морозов придавил дымовую гранату ногой, Ульянов открыл ему дверцу внутреннего шкафа, Морозов бросил туда гранату, оставившую хвост густого дыма, и Ульянов захлопнул дверцу; он давно заметил, что в шкафу имеется тяга и сквозняк дует из их комнаты в сто пятую.

— Дымовую завесу сто пятой!..

— Дымовую завесу!..

Они побежали смотреть, что там делается, и через минуту веселье развернулось во всю ширь. Кто первый кинулся матрацем или первый стал изображать хоровод вокруг пустой бутылки, уже невозможно было вспомнить.

Они шли и пели псалмы.

Внезапно Сухарев остановился и показал пальцем на пустую кровать:

— Она тринадцатая. Нужно ее вытащить. Неизвестно, как черт начнет считать, может, тринадцатым окажусь я...

— Ну, да, — возразил Юра, мгновенно подхватывая шутку, — он войдет и начнет отсюда считать...

— А может, наоборот, вот так, — показал Либ.

— Берись! — скомандовал Сухарев. — Сережа, открывай дверь.

Они поволокли громыхающее железо по полу, не предполагая, что из коридора навстречу им появится комендантша.

— Так, — сказала она, не переступая порог и оглядывая самый разрушительный беспорядок, какой ей приходилось видеть в жизни. — Так!.. Все красавчики налицо? Очень хорошо! — Им казалось, что она продуманно стегает их словами. А она опешила от зрелища и говорила что придет на ум, потому что как начальник должна была что-то сказать.

— Лизавета-Ванна, в миг уберем!.. Больше не будем, ей-богу. Кто лишний, — сказал Хлопушкин, намекая на «покойника» на столе, — выгоним чтоб духу его тут не было. Это все он.

Юра вдруг увидел окружающую обстановку глазами чужого человека — из-за спины комендантши смотрел предстудсовета и другие студенты, еще более презрительно и враждебно, чем Елизавета Ивановна, — и Юра ощутил, как щеки его покрываются горячей краской стыда. Спрятаться было некуда. Оправдываться было бесполезно. На него нашло умопомрачение, что-то толкнуло изнутри в грудь: выступив вперед и нагло ухмыляясь в лицо всем этим осуждающим и презирающим их людям, он произнес крикливо и вызывающе:

— Живем в подвале, в темноте. А что?.. Никаких развлечений. Даже свет электрический у нас не горит.

— Скотов и в подвал грех впускать, — негромко сказала комендантша, поворачиваясь к ним спиной. — Теперь я им покажу, где раки зимуют... и плакаты и... все покажу.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100