Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать вторая

В университетском комитете комсомола и в факультетских бюро шли разговоры о выходе из-под партийной опеки. Выборы в руководящие органы сравнивались с выборами председателей колхоза, где колхозники по приказу поднимали руки, а кандидата им представлял райком партии, не спрашивая их мнения; то же самое происходило по существу на выборах депутатов Верховного Совета. Говорили о необходимости объединения молодежи, студентов, о том, что основная задача союза — защита их интересов, организация клубов, обмена между городами и в международном масштабе: всем надоели скука, рутина, однообразный ритуал собраний, плановых выступлений и резолюций, незыблемостью и неизменностью они походили на церковную службу и отличались от нее лишь отсутствием заинтересованности «молящихся», отсутствием веры и религиозного экстаза.

На физическом факультете первокурсники начали издавать рукописный журнал с ученическим названием, и вскоре весь Университет читал этот журнал и сдавал в него свои произведения, которые составили «пухлый портфель» и ждали очереди. По уровню мастерства журнал мог соперничать с официальными изданиями; в нем не было никакой цензуры, кроме грамматической. И словно плотину прорвало, десятки авторов в стихах, эпиграммах, художественных рассказах, исторических и публицистических эссе обрушили критику на свое общество, свой строй, прошлое и настоящее, правительство, законы, быт, сверху донизу и снизу доверху все было рассмотрено, отринуто, и если каждая вещь в отдельности могла сойти за не слишком крамольную, то целиком журнал выглядел удручающе мятежным.

— Докатились. Скоро эта шваль пойдет на Красную площадь требовать замены советской власти... на белогвардейскую. Наделал Хрущев делов. Нельзя было все открывать. Ну, было и было. Сейчас как будто меньше славословия?

— Если всё — правда... мы должны знать, что у нас делается, — сказал Женя.

— Смотря кто. Ты? — может быть. Я? да! А им зачем знать!.. До чего договорились, скоты: чтобы партии другие организовывать. Антисоветчина; понимаешь, какую Хрущев дал промашку?

— Никакой нет промашки. Все правильно. Тяжело все это переосмыслить... но — правильно.

— Я бы всех их вывел к обсерватории и расстрелял без суда и следствия. — Сергей со злостью сжал двумя пальцами край журнала и пустил веером его листы. — Вот они, поименно. Не боятся, гады... Обнаглели! Иди ты со своим правильно...

Осталась та же нервозность, как в детстве, в пионерлагере, нервозность и упорство себялюбивого ребенка, вдребезги ломающего игрушку, если что-либо в ней не понравилось. Он не стеснялся быть откровенно жестким, в отличие от добродушной манеры Фурсенко, тот увиливал от прямых столкновений и действовал тихо, скрытно.

Сергей с злой неприязнью посмотрел на Кононова и на Стругацкого.

— Корин, скажи ему, — сказал Кононов. — Бесполезно с таким типом. Он все равно будет думать одно, а говорить другое. Но...

— Ничего. Болтай, болтай, — сухо произнес Сергей. — Ну, Хрущев. Ну, чтоб ему!.. Он еще хлебнет горя, сам будет не рад. Нашелся на нашу голову болтун-путешественник.

— Он как царь-освободитель, — тихо сказал Стругацкий.

— В сумасшедший дом его упрятать, — сказал Сергей.

— Все-таки согласись, — сказал Женя, — три года назад ты бы не посмел даже подумать ничего подобного о Первом секретаре ЦК КПСС. А сейчас мы свободно, не опасаясь за дальнейшее, говорим, спорим. Нарыв прорвался... Кто его знает, что дальше; а все-таки быть слепым, когда имеешь глаза, — неправильно. — Он стремился к тому, чтобы вернуть себе потерянную ясность, и, кажется, был близок к цели; взрыв прозрения словно подбросил его вверх, из тьмы к свету, вокруг он видел, как оживляются люди: ими тоже завладевал подъем. Он почувствовал желание бурной деятельности, перемен и созидательной работы — в последнем он не сходился с Кононовым и Модестом, они хотели разрушений. Но здесь он был тверд: правда, как он понял ее, не становилась хуже оттого, что ее разделяли не совсем приятные ему люди. — Я тебе честно скажу, я бы хотел, чтобы вернулась такая же ясность, как три месяца назад. Я... не люблю развозить подолгу. Решил — сделал — выбросил из головы. Но тут проблема посерьезнее, ее сразу не решишь. А решить надо, нельзя не решить. Хрущев сделал большое дело, что показал нам, какие ужасы творились.

— Это тоже правильно? — Сергей потряс журналом. Он был ростом с Женю, худой, узкоплечий, в бледном лице ничего похожего не осталось от мальчика, которого Женя впервые увидел на свадьбе у дяди Матвея.

А он мне разве не неприятен? подумал Женя, вспоминая, как Сергей в Красной Пахре переметнулся сначала к чужим, потом опять к своим; в глазах его, взамен шкодливого выражения, теперь была злость и жестокая отталкивающая напряженность.

— Тебе не нравится! — воскликнул Кононов. — Почему? Совсем не любишь читать? Или боишься — что именно такое чтение сплотит контрреволюцию?.. Да ее не надо сплачивать! Она уже много лет действует, и не где-нибудь, не против нашей власти. Она и есть наша власть.

Сергей и Кононов заспорили, то громко и гневно настаивая каждый на своем, доходя до оскорблений, то сбавляя тон, чтобы сильнее уязвить противника. До этого часа ни один из них не подозревал о существовании другого. Сергей приехал на расширенное заседание комитета комсомола; Женя направлялся туда в числе представителей бюро своего факультета; они встретились в коридоре, подошли Кононов и Стругацкий.

Женя посмотрел в окно, внизу несколько фигурок копошились на цветочных клумбах.

Сергей и Кононов продолжали спорить. Стругацкий смотрел на них и беззлобно улыбался.

Женя посмотрел на часы.

— Идешь? — сказал Фурсенко, проходя мимо. — Не опоздай.

— Женя, ты представляешь, — тихим и мягким голосом сказал Стругацкий, будто прислушиваясь и сомневаясь в том, что говорит, — в колхозе председателя ставят — он пьет беспробудно. Ходит из дома в дом, его поят бесплатно. Снимают; ставят другого — он тоже пьет. Местное начальство ездит на охоту, кутит, как прежде паны кутили, всем выгодно, и все друг друга покрывают. Страх с людей сняли, а никакого стимула не появилось. Циркулярами, даже если их будут гении составлять, что сомнительно опять же, никого не настроишь на правильную деятельность, а посылать ревизоров бесполезно, потому что они будут как «Ревизор» Гоголя. Вот и рассуди, что в недалеком будущем мы вернемся или к карточной системе, или к Сталину, или...

— Или все сдохнем с голоду, но сначала перегрызем друг другу глотки! — вставил Кононов.

— Ну, зачем так? — смущенно сказал Стругацкий.

— Или атомной войной все под гребенку выровняем на Земном шаре.

— Скорей всего так и случится, если капиталисты, — сказал Сергей, — почуют, что наше единство расползается внутри нас. Из-за таких, как ты.

— Значит, тогда Сталин. Но учти, у него нет правых-виноватых. И ты не обязательно должен оказаться в числе карателей. Ты можешь попасть в число жертв и сгниешь на болоте или схватишь чахотку на Новой Земле без теплой одежды в пятидесятиградусный мороз. Тебя такое не пугает?

— Меня ничего не пугает, — сказал Сергей.

— Отчаянный мужик, — сказал Кононов. — А тебе известно, что сегодня дают двадцать лет за политические анекдоты?

— Я бы расстреливал за малейший намек на антисоветчину.

— Кошмар!.. Что же дальше? За анекдот... Да в нормальной стране даже за пасквиль на главу государства даже не штрафуют... Ты боишься, что Хрущев далеко зашел в переменах. Он еще никуда не двинулся с места. С одной стороны, разоблачили преступления. А с другой стороны, ничего не изменили. Ни-че-го. Как не было в правительстве настоящих представителей народа, так и сейчас их нет. Курам на смех, какие это выборы. В США президента выбирают на два срока — и будь здоров. Мы — отсталая страна. Где гарантия, что кто-нибудь не захватит опять власть на много лет, не подомнет всех под себя, как Сталин? И снова повторится, что было. Законов-то нет никаких... Мы — отсталая страна!

— А на что ты, собственно, рассчитываешь, — с угрюмой деловитостью спросил будущий юрист, — проповедуя враждебные идеи? Ты — злопыхатель... произносишь вредные, антисоветские, враждебные идеи — подумай, где? В Университете... Ты агитируешь против линии партии и против государства. Они тебе дали возможность учиться в Университете, а ты чернишь их, выступаешь против партии... А между прочим, в Конституции СССР записано — и это закон для всех — наша партия является руководящей и направляющей силой советского общества, авангардом всего народа; ядром политической системы. Никто этого закона не отменял. И не отменит. Это — закон!.. Ты запомни... Передай, с кем ты там сообщаешься, недолго вам мутить воду в этих стенах. Не здесь вам место. Понял? Не гляди на меня: не съешь — подавишься...

Женя подумал, Сергей никогда не был ни добродушным, ни трусливым, злость заменяла ему смелость. Последние слова Сергея неприятно поразили его. Получалась вроде бы бесспорная цепочка: критические высказывания это антисоветчина, а следовательно, то, что недавно казалось ему глупой чушью, может привести его к исключению из Университета. Неприятное предчувствие заставило его нахмуриться.

Кононов обмяк; но он с ненавистью смотрел на Сергея.

— Грозите, значит, господа жандармы. Угрожаете.

— Женя, пошли. — Сергей повернулся к нему. — А то я за жандарма могу врезать! Да черт с ним!.. Я вижу, он будет один из первых кандидатов.

— Меня, действительно, ничем не запугаешь, — сказал Кононов. — Я не отступлю от правды... вплоть до тюрьмы!.. Не я первый, не я последний на Руси. Американский негр...

— У него мания величия, — презрительно усмехнулся Сергей.

— ...Американский негр Бен Джонсон, про которого трубили полгода все наши газеты, помните, года четыре назад, какой он несчастный, какой он борец и мученик, да как с ним бесчеловечно, несправедливо поступили... Он объездил весь мир, всюду ругал... поливал грязью свою страну... Я тогда диву дался. А потом?.. Как ни в чем не бывало вернулся свободно к себе обратно. Суд постановил, что его незаконно уволили из колледжа, где он преподавал, и незаконно заключили под арест. Так ему за все эти годы возместили зарплату, публично устроили моральное возмещение... И ничего, не рассыпались Соединенные Штаты. И наши продажные газетчики после этого еще смеют подавать голос, что у нас свобода, а у них, мол, тюрьма!.. у них продажная пресса, а у нас самая правдивая, самая народная!..

— А что ты знаешь?

— Знаю.

— Нашелся один такой знаток.

— Да и ты тоже знаешь. И я даже знаю, почему ты притворяешься незнающим, лжешь!..

— Ладно. Расцепляйтесь. Опаздываем. — Женя не мог уйти, чувствуя неловкость, оттого что неприлично злобная концовка спора, враждебность, угрозы имели привкус чего-то нечистого, несоветского, в то время как предметом и целью спора была, если вдуматься, попытка отыскать свойства лучшего, гармоничного общества. В прошлом были допущены искажения линии партии, но он считал, что в основе система справедлива и безукоризненна, необходимо всего лишь несколько подправить законы — это связующее звено, позволяющее проявиться первооснове в практическом образе жизни. Наскоки кононовых никак не влияли на его убеждение, что нет в мире более прогрессивного, более справедливого и истинно народного строя, чем советская власть.

Чрезмерно страстная критика, чужая критика, вызывала обратную реакцию, он чувствовал в душе острую обиду: каждая клеточка его я протестовала, так как то были его порядки, его строй, его народ и его СССР.

Он вспомнил, как Бондарев в школе, издеваясь над Кацом, не позволял обижать его никому другому.

Женя не знал, из какой семьи Кононов. Но Сергей и Стругацкий выросли в условиях полного достатка. Когда-то Женя смотрел на состоятельных людей — не с завистью, но как на пример. Они казались особыми людьми, у них было весело и легко, и интересно. Позднее сложилось другое представление о большинстве из них — обеспеченных, пресыщенных, как будто хорошо воспитанных, а на самом деле безжалостных и бездушных, им присуща была бессознательная, инстинктивная жестокость и черствость.

Простой люд, с грубоватыми шутками и откровенными излияниями, если это только не было грязью, — привычнее, ближе был ему. Извечная мудрость массы народной — трудовой, работящей — не давала пересохнуть в ней человечности, доброте подлинной — это была именно мудрость, глубинная, житейская, каковая недоступна ни в какие времена никаким богатеям, сановникам, знати, людям полу-культуры, какое бы образование они ни получили.

Когда Женя и Сергей ушли, Кононов сказал Стругацкому:

— Полюбуйся на этого типа... Понимаешь, кто туда пролез, наверх? Такие, как он, еще в детстве поняли, что значит удобство и благополучие и какими средствами себе их устроить. Я его насквозь вижу. Корыстный, бессовестный!.. они все расчетливые и хитрые. Бездарные. Своя польза, своя корысть для него важнее всего на свете. Ничто их не интересует — благополучие, будущее страны — только собственная выгода. Выгода, больше ничего!.. Из-за них общество деградирует. Немногие Человеки, кто случайно уцелел в сталинских чистках и хоть немного донес до нас старой, подлинной культуры, — постепенно вымирают. Кто останется? Такие демагоги, зубами и когтями дерущиеся за свое безмерное благополучие!..

— Леша... Многое, что ты говоришь, правильно. Но люди не любят, когда их насильно тащат. Ошарашивают категоричными оценками. Ты все продумал, а для них это ново. Их надо постепенно приучать к новому. И желательно, чтобы они самостоятельно приходили к пониманию нового... Человек по натуре консерватор, он боится перемен. Он привыкает, и уже держится привычного. Я хочу тебе сказать — между нами — что я согласен со всем, что ты говоришь. Но форма подачи неверная. Чем громче и... яростней кричит проповедник, тем меньше желания его слушать.

— Поди ты со своей формой! Все дело в том, что они трусы: из них выбили, вытравили все человеческое. Человеческое достоинство, солидарность, свобода — для них пустой звук. Хочется бить их по башкам!..

— Ну, и достигнешь прямо противоположного результата, — рассмеялся Стругацкий. — Вспомни Великую французскую революцию. В истории можно найти все, что хочешь. Робеспьер, желая исцелить нравы людей, начал рубить им головы. Самый дикий, бесчеловечный террор кончился Директорией, а затем самодержцем Наполеоном, кровожадным воякой. А кажется, он поначалу тоже говорил о справедливости, гуманности и счастье человека.

— Кто? Наполеон?

— Нет, Робеспьер. Нельзя ничего навязывать людям слишком решительно. Потому что в этом случае благие намерения закончатся желанием поголовно их всех уничтожить. — Приблизилась по коридору девушка и поздоровалась с ними. — Здравствуй, Лиза.

— Обидно другое, — сказал Кононов. — Даже такие умные ребята, как Корин, который мог бы своим авторитетом многих привлечь...

— Он очень умный, — Стругацкий тонко улыбнулся, глядя вслед удаляющейся Лизе, — несмотря на то, что он любимец девочек... А она сочиняет стихи на немецком, в совершенстве знает язык... Многие бедняжки сохнут по нем. А он как собака на сене: сам не ест... и другим не достается.

— А! все это глупости.

— Для тебя глупости, ты — борец, трибун, все равно что неземное существо. А люди — живые, из плоти и крови, и у них есть живые, плотские желания и порывы. Им непонятны твои абстрактные желания; но ты должен понять их земную натуру, иначе ты, Леша, не найдешь к ним правильного подхода.

— Обидно... Не понимаю... Откуда у умных людей такая наивность? Отсутствие... как сказать?.. Брезгливости, что ли... Все вы толстокожие и бесчувственные, как бегемоты. Я, например, не могу участвовать в выборах. Не могу!.. Когда я подхожу к урне и внешне все будто бы так, как надо, как в нормальной якобы стране, — для меня это такое оскорбление, что жить не хочется!.. Все равно что плюнули мне в рожу! помоями вонючими плеснули — и то, ей-богу, не так было бы противно!.. Ведь даже у самых крепкоголовых сейчас полный крах, землетрясение!.. Переворот сознания... Смешно и печально: все поняв верно — в каждом конкретном случае они продолжают мыслить так, будто ничего не случилось с их пониманием, мировоззрением, будто их вера в социализм, в советскую власть остается при них, и нет лжи и ханжества, и несоответствия дел и слов! Не понимаю, убей меня!..

— Леша, так их научили. Считай, что это у нас врожденное. С детства в нас так вдолбили, так мы поверили.

— Но открыли глаза нам!..

— Глаза открыли — но инстинкт выше.

— Нет, не верю. То есть, по-твоему, все эти подонки не притворяются, не лгут? То есть они не подонки, а просто откровенные и искренние тупицы? Не верю!.. Их тупость — маска, ширма, позволяющая им спокойно жить в говне!

— Ну, зачем так? — Стругацкий тихо улыбнулся. — Ты, конечно, понимаешь, что народную массу отвлеченные понятия не волнуют. Призывами к свободам ее не заставишь шевелиться. Народу нужны хлеб, вино и зрелище. Еще не на всех хватает продуктов питания, сначала надо накормить людей, и только потом они, может быть, захотят подумать о высоких материях.

— Чушь! — Кононов смотрел на него так же, как перед тем на врага своего Сергея. — Чушь и чушь!.. Я точно так же могу сказать: прежде чем кормить людей, сначала обеспечьте их воздухом, чтобы им было чем дышать. Так и ты говоришь: прежде чем дать людям свободу, накормите их. Точно как глупо говорить, что прежде, чем кормить, дайте им воздух — ведь воздуха вон сколько, бери и дыши, — так же глупо требовать, чтобы прежде свободы людей обули-одели и накормили. Глупо!.. Само собой разумеется: воздух, одежда, питание, тепло, свет — естественные условия существования людей. Если общество не обеспечивает своих граждан нормальными условиями, значит, оно ненормальное общество, и его надо переделать или сломать. Нет! свобода нужна сегодня, сейчас же!.. Свобода, равенство, братство. Вот французы! Жили во времена революций на улицах, всем народом вместе, одной семьей; обсуждения, митинги, свобода. Это — счастье! Тот, кто делает из человека скотину и раба, и тот, кто помогает в этом, — преступные изуверы!

Стругацкий предложил уйти, закончить разговор: его беспокоило, что на них обращают внимание — Кононов, как одержимый, говорил чрезмерно страстно и громко, перекинулся на тему о русском народе, о его лени и безразличии.

— Тише, Леша... Говори тише, пожалуйста. — Стругацкий встал боком к нему и старался незаметно оглядеться вокруг.

— ...Холодное любопытство, изредка — сочувствие, но только бездеятельное. Бьют ли кого, пошла ли драка не на жизнь, а на смерть палками, топорами — всегда только безучастные зрители. Стоят, обсуждают и ленятся даже пойти в свидетели. Может, и боятся; но, скорее, ленятся. Никто пальцем не пошевельнет. Сам собой править русский народ не может — обязательно должен себе на шею посадить кого-нибудь. Вот Фурсенко: только избрали его в бюро — он уже загордился, хмурит лоб как будто у него там мысли, и походка, как у персоны, значительная. Тьфу!.. Такой сопляк, уже зажирел и заделался бюрократом. Продаст любого из нас и глазом не моргнет. А его уровень? открыточки над кроватью, видел?.. улыбающиеся киноактрисы, размалеванные женские рожи. Вот он сейчас в эту минуту выступает и продает нас. А Корин с солидным видом помалкивает, бережет репутацию. А ты!.. краснеешь и бледнеешь, и трусливо озираешься!.. Ну, и общество!! Ну, время!!

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100