Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать третья

Трамвай переехал Яузу и, сбавляя ход, пополз в гору, наверх к Преображенской площади. Он увидит сейчас слева вывеску «Ориона», а справа зеленую вывеску ресторана «Звездочка». Трамвай еле-еле тащился.

Поганый день.

Член бюро исторического факультета Анатолий Пименов минут десять говорил очень негромко и даже мягко, настаивая на пересмотре устава комсомола, предоставлении союзу самостоятельности, подлинной демократичности выборов руководства и вынесении этих вопросов на общее комсомольское собрание Университета. Пименов попросил проголосовать его предложение. Секретарь комитета комсомола Белозеров отказался поставить на голосование антипартийный и антисоветский выпад.

— То, что он предлагает, — преступно! — воскликнул член парткома Жуковский.

Женя посмотрел на зеленую «Звездочку», трамвай все-таки выполз наверх; в памяти прозвучал снова возглас Жуковского:

— ...преступно!.. преступно!..

«Да, черт побери, кулаками драться с блатной братией проще простого, в драке все ясно».

Как никогда раньше, он ощутил: разламывается на мелкие кусочки опора жизни, рассыпается прахом.

Взрыв возмущения, в конце концов, заставил Белозерова и Жуковского устроить голосование, и они его устроили, придумав, чтобы каждый голосующий письменно занес свою фамилию в графу «за» или «против», или «воздержался».

За предложение Пименова голосовали он сам и еще два человека. Женя не посмел присоединиться к святой троице, он был единственный, кто воздержался. Остальные все поголовно проголосовали против. Жуковский ликовал и не скрывал этого. Фурсенко сказал Жене:

— Зря ты либеральничаешь. На кой они тебе нужны?

Казалось, Женя в самом деле потерял себя; он потерял уважение к себе. Он еще мог завтра броситься в огонь, но тогда бы он в прямом смысле потерял будущее, и страшно было подумать о маме и бабушке: он не знал, как понимают свое будущее Кононов, Пименов и те двое на расширенном заседании, но он знал, что будущего нет ни у кого из них, если они не отступятся от своих идей.

Женя вдруг случайно взглянул на свою руку и обнаружил, что костяшки пальцев у него в крови. Как в далеком детстве, он в глубокой задумчивости ударял кулаком по губам себе и не помнил, когда разбил их о зубы.

«Пименов прав. Я завтра найду его».

Он не хотел поступить не по совести — и забыть, отбросить он тоже не хотел. Он надеялся, что такие люди, как Белозеров и Фурсенко, чьи нечестные приемы возмущали, — не могут надолго восторжествовать при советской власти; разоблачение культа личности укрепляло надежду на благоприятный результат.

Решение встретиться с Пименовым несколько успокоило его.

Трамвай, громыхая, несся вдоль загородки сквера по Большой Черкизовской.

— Скотина!.. Скот!.. Прекрати жрать! Мало тебе диабета — ты хочешь, чтобы в чужом доме у тебя случился заворот кишок!

— Люди добрые, унесите меня куда-нибудь отсюда, — взмолилась бабушка. — Я не могу слушать.

— Не подставляй ему больше ничего! Ты же видишь, это не человек, а свинья!.. У-у, скотина!.. — Любовь Сергеевна вырвала у Ефима из рук вилку и, отдернув тарелку, с треском поставила ее на другой конец стола.

Он распрямил спину, шумно вздохнул, тупо глядя заплывшими глазками.

Зинаида легко улыбнулась, передвигая посуду на столе. Удивленные лица Надежды и Юры, которые приехали из Кисловодска, развеселили ее; они остановились в Малаховке у Лиды.

— Люба все такая же... энергичная, — сказала Надежда; она была по старшинству вторая, после Лиды, сестра. — Не меняется...

— Люба, как Люба, — сказала бабушка.

— Вам никому не приснится, как ко мне относятся на работе! Я врач! Только с моими родственниками я не могу общаться. А чужие люди, интеллигентные, меня уважают больше всех! Да!.. Вот урод на мою голову попался, а то бы я была счастливая из счастливых!..

— Ругаешь и ругаешь бедного Ефима, — сказала бабушка.

— Бедного!.. Я — бедная!

— Однако, когда вы расходились, ты как сумасшедшая бегала за ним. Места не находила.

— Я не за ним бегала... Мое проклятое одиночество виновато.

— Прекрати говорить! — в волнении воскликнула бабушка. — Или ешь, или говори... Не хватало, чтобы ты опять захлебнулась.

Любовь Сергеевна, обнаруживая крупные зубы, рассмеялась.

— Ну и пусть захлебнусь, избавлюсь разом. Боишься, чтобы я умерла?

— Ничего я не боюсь, — сердито ответила бабушка. — А зачем мне опять переживать? Я сама чуть не умерла, когда Кирилл был. Как ненормальная, — обратилась она к Надежде, — ест, пьет, говорит. И так поперхнулась, что посинела уже вся. Я думала, кончусь от страха.

— А, боишься, — весело сказала Любовь Сергеевна, поднося ко рту ложку с вареньем.

— Ешь. Молчи!.. Дай мне хоть своей смертью умереть.

— Питаться надо по-человечески. Уж, кажется, я в этот дом столько таскаю...

— В мирное еще время, — перебила ее бабушка, — перед империалистической войной... вы никто не помните, вас на свете никого не было. В Братолюбовке... Моя мама еще была жива. У нас была корова... хорошая, такое молоко давала: сейчас такого никто не видит, даже Хрущев. Пока ее доили — стояла смирно. И молока у нее много было. А под конец ногой как поддаст ведро и опрокинет, и все молоко прольет на землю. Ты как будто та корова, Люба. Все хорошо, хорошо, а потом ка-ак опрокинешь... сором на голову... А если какая-нибудь корова переест, мама накрывала ее мокрой шматой, в зубы вставляла палку, и гоняли ее, пока не про... чистит ее полностью.

— О! Ефима так надо!..

— Оставь его в покое. Ты посмотри! — не дает человеку ни минуты... Мой-то, царствие ему небесное... Разве я когда ему так докучала? Он бы убил бы!..

— О, сравнила! Ты приведешь пример — тот еще пример!.. У вас было шесть душ детей. Папа всех нас кормил, а ты всех нас обхаживала и обстирывала. А я его кормлю и обхаживаю. Он даже уши себе сам промыть не может. И даже...

— Остановись, ради Бога! — воскликнула бабушка София. — Срам слушать тебя!.. Зина, набери ей варенья, пусть ест и молчит. Стыд и срам. А одна была корова... в кухню заходила. Как человек. Зайдет, посмотрит. — Бабушка засмеялась, посветлев лицом, весело, радостно.

— Что потом она делала? — спросила Людмила.

— Ничего. Посмотрит и уйдет.

Все радостно заулыбались, глядя на ее радость.

— Нужен за ней уход, — Любовь Сергеевна сказала Зинаиде. — Нужно, чтобы она питалась. Она лежит и лежит. Если она летом не будет ходить хоть по двору — это конец. Это будет на твоей совести.

— Ну, что тебе за удовольствие болтать чепуху? Если ноги не ходят, — сказала бабушка.

— Тебе еще раз говорю, бестолковая ты!.. Питаться надо!.. А не внукам своим любимым все отдавать!..

— Они любимые, — ласково сказала бабушка.

— Не беспокойся, им я тоже доставлю.— Не говори ерунду, — сухо возразила Зинаида. — Никто тебя не просит. Я зарабатываю — вполне хватает. Для мамы я все, что надо, делаю.

— Все что надо!.. То, что она уже пять лет валяется в постели, — что надо!..

— Ну, где пять лет? Какие пять лет? — возмутилась бабушка.

— У нее авитаминоз!..

— А чтоб черти с тобой говорили, — проворчала бабушка.

Надежда рассмеялась в голос.

— Вы не знаете, где можно достать словарь иностранных слов? — спросил Юра. — Для дочки. Ей по работе надо...

— Я поговорю с одним моим сослуживцем, очень интеллигентный человек. Он насчет книг все знает. Вы ко мне обязательно придете в гости, и я вам точно скажу. Пусть мои проклятые соседи видят, что ко мне люди ходят. Этот — не человек, он с ними заодно.

— Женя, — сказала бабушка, — у тебя, кажется, есть словарь иностранный...

Женя смущенно посмотрел на гостей.

— Есть... Но... он с надписью... Мне подарил дядя Илья.

— А, тогда нет. Тогда, конечно, надо искать новый. — Бабушка незаметно посмотрела на Зинаиду, та внимательно рассматривала что-то перед собой на столе.

— В тридцать первом году я работала в колонии... заключенных, — сказала Надежда. — Вот где было питание. Для нас питание — и для заключенных питание. Как их было жалко. Поднимали утром в четыре часа и гнали на работу. Начальство обжиралось, а им давали пустую баланду. Они мерли как мухи. Воры не работали. Сегодня их привезут, оденут во все новое — а назавтра они убегали. Но раскулаченные работали и мерли. Над ними так издевались... Я, сколько могла, помогала многим там. Многим... Какие они кулаки? Честные, работящие крестьяне. Семьями привозили, и семьи целиком вымирали. Ужас! Юру я спасла. Был там один начальник, он ко мне и сватался, и уговаривал, чтобы я прислушивалась, кто чего говорит, и ему доносила. Я его сразу отбрила: я такими делами никогда не занималась и не буду заниматься!.. Больше не приставал; конечно, если бы лет через шесть, — не бывать мне сейчас на этом свете... Не могла я там работать. Хоть и кормили нас... и с собой я брала... Помнишь, мама? я всю родню, какая подъезжала, и юрину родню кормила. Из Днепропетровска и из Кривого Рога ехали ко мне. Все тогда меня знали и помнили. А сейчас...

— А что ты хочешь? — возразила бабушка София. — Наталья, Михаила жена, старшего Корина...

— О Наталье ты не говори! — воскликнула Любовь Сергеевна.

— Ты не слышала, что я собиралась сказать...

— Чтоб того Сталина, где он там сейчас, жарили и жарили на громадном огне! — Надежда Сергеевна поставила локоть на стол и подперла щеку рукой. Она была полная, много полнее Зинаиды и ниже ее ростом, в темных волосах проглядывала седина. Ладонь руки утопала в мягкой щеке.

— Кабы Господь дал, чтобы он умер на пятьдесят лет раньше до того, как он родился! — пожелала бабушка.

— Да... — Надежда улыбнулась.

Зинаида покачала головой.

— Наталья такая обходительная и у нее такие воспитанные, хорошие сыновья, что нам не приснится!.. Она — чудесный человек!..

— С тех пор, как она забогатела, я ее не вижу, — сказала бабушка.

— О чем ей говорить с тобой, или с ней — с безграмотными бабами? Со мной она... одним словом, она единственный человек, с кем я могу по-человечески разговаривать. Она мне дороже всей моей родни!..

— А ты с ней попробуй разговаривать... без подарков, — сказала бабушка. — Вот ты ее оценишь. Сама ходи, а подарки не носи.

— Кому мне носить? Лиде с ее Фаей, которые плевать на меня хотят!.. Дорогому нашему Матвею?.. он себе на голову посадил свою Светочку, она почти что как мой Ефим!.. Они для меня вообще не существуют! Или, может, Толе лидиному!.. он мне наделал с зубами такое дело!.. Такое!.. — И тут вдруг Любовь Сергеевна вспомнила, повернулась к Надежде и, обрадованная, что нашелся человек, еще ни разу не слышавший ее истории, — стала излагать все подробности.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100