Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава двадцать пятая

Было солнечно, но прохладно, градусов шесть-восемь, с севера тянул упорный, надоедливый ветер. Женя оделся в футболку с длинным рукавом и в хлопчатные шаровары. На старте громко объявили, что нужно бежать два круга по полтора километра, следуя за оранжевыми флажками: на трассе расставлены контрольные пункты. Парк был неухоженный, почти как загородный лес, и прелесть его первобытности, зеленая трава на возвышениях, зеленеющие ожившие деревья, этот свежий весенний запах, перемешанный с слабым запахом прелых прошлогодних листьев, — бодрили и радовали. Холодный ветер неприятно резал по открытой шее. Кожу стянуло от холода, на ней выступили гусиные пупырышки. Но Женя знал, что когда побежит, через полминуты он согреется.

Он растер себе ладонями шею и плечи.

Алексей и Модест бежали за одного — за Алексея, поэтому на старте стоял Модест, а Алексей ждал его в низине, с противоположной стороны; они специально пришли раньше, обошли трассу, чтобы выбрать место, не видное контролеру. Там Модест должен был передать Алексею повязку с номером.

— Ты особо не нажимай. Могут засечь, — сказал Алексей посмеиваясь. — Мне в мастера выходить ни к чему...

Он и Никита, когда Женя навестил их в общежитии, пытались уговорить Фурсенко принять лекарство из аптечки: хотели напоить его английской солью. Дюжина студентов в ожидании потехи набилась к ним в комнату.

У Фурсенко поднялась температура, он кашлял, но, подозревая подвох, от лекарства отказывался.

— Не хочешь пить, ну, и дохни!.. — Никита строго смотрел на него. — Не кашляй на меня своими микробами!..

— Не люблю, когда твои вещи на всех стульях. — Алексей собрал в кучу рубашки, пиджак, галстуки и, скрутив узлом, положил на кровать в ногах у Виктора. Попросил ласково: — Выпей.

Фурсенко с подозрительной усмешкой заглянул ему в глаза.

— Мы все тут заразимся! — возмутился Никита.

— Хотел меня к пятому курсу положить как маленького. А?..

— Пойду к врачу схожу, — сказал Фурсенко.

— Давно тебе советую... — Алексей решительно протянул ему порошок.

Наконец, Виктор дал себя уговорить. Они сели ждать, предвкушая удовольствие. Но через полчаса, и через час он вовсе не собирался бежать в уборную.

— Лошадиную дозу дали, — разочарованно говорил Никита за дверью. — Извините, братцы... Может, ночью сработает?..

Но это было еще до того, как «взяли» Кононова.

В первый момент Женя почувствовал не раздражение, а настоящую злость, потому что чертов болтун, маниакальный правдолюбец доболтался, добился своего. Потому что его арест, что бы он там ни болтал, был несправедливый и незаконный и Женя чувствовал внутренний зов, потребность что-то сделать, прийти на помощь этому одержимому, малоприятному типу. Он уже, кажется, смирился, занялся учебой, спокойной, нормальной жизнью, и вот все снова ломалось, отбрасывалось к неустроенности...

После старта в тесной толпе пришлось буквально пробиваться; наконец, Женя силой вытолкался на свободное место, впереди несколько мастеров спорта в хорошем темпе побежали и вскоре скрылись за поворотом. Он не пытался поспеть за ними, его возможности были скромнее. Пять или шесть перворазрядников, громко дыша, сделали рывок, проскочили по траве мимо него, и он расслабленно пошел за ними, соблюдая свой собственный темп, оставив перед собой метров двадцать свободного пространства, чтобы потная чужая спина не маячила под носом. Были бегуны, которые, как бы ни начали — экономно или сверхэкономно, под конец все равно с трудом дотягивали, они поэтому выжимали предельную скорость на первой половине дистанции. У Жени силы почти неизменны были в начале, в середине и в конце, и в этом кроссе он запланировал начать выкладываться после двух тысяч метров. Дорожка повернула слегка влево, деревья теперь не пропускали ветер. Березовая роща с обеих сторон весело белела, повторяя солнце, ослепительные солнечные пятна ложились на травяной ковер; справа на мгновение небольшая закрытая поляна дохнула на Женю теплым воздухом. Он оставил ее позади, решив обязательно во второй раз не пропустить ее вниманием. Снова холодком затронуло его по шее и по плечам. Грунт был плотный и мягкий, уже не сырой, но еще не иссушенный и не пыльный, как бывает в летнюю жару. Лишь когда дорожка спускалась вниз, в овраги, вблизи ручьев и прудов или луж, она порой бывала мокрой и грязноватой.

Он хорошо вошел в режим бега, бежал легко и свободно, чувствуя внутри себя радостное согласование всех органов, всех клеточек и нервных окончаний, все в нем работало в этом веселом, здоровом режиме — привычно, без усилий, и дышал он спокойно и глубоко через постоянное количество шагов: вдох — выдох. Вдох — выдох... В этом беге, в постановке ноги, взмахе рукой существовал свой особый разум, это не было тупым занятием, как могло кому-то казаться со стороны, и то ощущение счастья и высшего блаженства, которое достигалось в особенности в конце, через преодоление усталости — говорили о втором или третьем дыхании, — это ощущение безусловной удовлетворенности, достижения цели, хотя как будто ничего не достигалось, стоило и затрат усилий, и затрат времени, тренировок утомительно однообразных, он чувствовал, как отступают все заботы, все тревожащее, пустое и дурное, очищается, растворяясь в стихии бега, весь он целиком от макушки до кончиков пальцев ног, может быть, из-за этого он любил бег и все, что было с ним связано, когда накапливается пот на лбу и стекает вниз, жжет глаза, и набрякают, кирпично краснея изнутри, щеки, а после бега ноют ноги и ночью их сводит судорога, здесь имелось множество ощущений, и всё, всё он любил, все это сливалось в единое ощущение победной окрыленности и самопобеды.

И легко появились, пошли мысли в голове, не затрагивая его режима, дыхания, расслабленных движений тела. Он думал и не думал, мысли шли прерывисто, с промежутками, враз исчезая, если требовалось усилить внимание в беге; чуть позже возобновлялась та же самая или возникала новая мысль — без малейшего напряжения с его стороны, как будто это была не его мысль и не в его голове.

Ловкие движения, быстрые, ловкие повороты тела на спуске или ровном месте, когда неожиданно путь преграждала одна, за ней другая ветка, перекошенный ствол дерева, и еще новые, новые преграды, корни, рытвины под ногами, скользкая мокрота на разбеге вниз, он делал наклон или быстро отклонялся на бегу, без остановки бежал вперед, вперед — взмахивая руками и сохраняя ритм дыхания.

Валя осталась на старте-финише болеть за него и сторожить его одежду, а заодно одежду нескольких знакомых.

Лиза понуро наблюдала издали — ревнующая, потерявшая надежду и все-таки надеющаяся вопреки очевидности, привлекательная, чем-то близкая, если бы не Валя, он мог бы и о ней подумать как о той единственной, желанной, судьбою назначенной цели. Но подобное не приходило ему в голову, так же, как не приходило в голову заподозрить Валю с кем-то другим, не с ним, потому что все их тайные ласки, все, что представлялось ему для них двоих чистым и возвышенным, с кем-то другим или другой тотчас переворачивалось в грязное и отвратительное.

Валя, бабушка, мама, Людмила — это было личное, семейное. Лиза, предупредившая его об опасности, — это были учебные, так сказать, служебно-общественные дела. И все это живо его касалось, это было настоящее, из которого, в зависимости от его действий, должно было родиться то или иное будущее.

Их отношения с Валей зашли до той точки, когда им надо было либо жениться, либо разойтись. Или же без брака переступить ту последнюю ступень близости, которая, Женя отчетливо понимал, будучи такой доступной, но не пройденной, лишала их покоя и равновесия. Валя нужна была ему постоянно: общение с ней, не только ее тело, но вся она, ее смешные ужимки, разговоры — и, конечно, тянуло их всегда в объятия друг к другу. Но сама мысль о браке в настоящее время казалась ему нереальной, сумасшедшей. Выхода он не мог найти, сколько ни думал.

И в связи с Кононовым положение его было безвыходное.

Фурсенко убеждал его, что его это не касается. Но он не мог продолжать жить так, будто ничего не случилось; чем меньше было способных пойти на риск, чем трусливее отворачивались от Кононова, а теперь и от него товарищи, тем злее и упрямее возбуждалось в нем желание отстоять справедливость. Участие в группе протеста и собирание подписей могли оставить его вне комсомола и вне Университета: это казалось так страшно, что об этом не хотелось думать. Толя Пименов, самый мягкий человек в Университете, после разговора о Кононове в парткоме, когда их просто-напросто выставили вон, предварительно постращав, что и за них возьмутся органы безопасности, три короба выплеснув чуши вплоть до того, что Кононов резидент иностранной разведки, проник в Университет по заданию, с враждебными намерениями, и вообще он не Кононов, у него другая фамилия, — Толик Пименов вышел из себя и стал ругаться вполне хорошо усвоенными матерными словами, чего Женя никак не ожидал от него.

Он понял, что человеческий разум — высочайшее создание Природы — в определенных ситуациях, сколько бы ни напрягался, не властен соединить несоединимое и найти решение, удовлетворяющее всем запросам и устремлениям. Сидеть думать, вновь и вновь терзая себя погружением в глубины сознания, было бессмысленно; человек обязан был просто что-то выбрать и от чего-то отказаться.

Черные стволы лип, еще почти голых, окружили его наверху пологого подъема, синее небо в вышине с сизо-белыми облачками усиливало контраст этих черных стволов без зелени, они стояли среди сотен и сотен желтых весенних цветов, но странно и мрачно смотрелся такой лес.

Ему готовили проверку Белозеров и Фурсенко, у них специально был подготовлен как по нотам разговор и свидетели для подтверждения окончательного вывода о нем. Он благодарен был Лизе за сообщение, но подобно любимцу Пантагрюэля, идущему на диспут, он не стал ломать себе голову заблаговременно. Пименова уже вызывали в деканат, и Женя имел представление о том, что его ждет. Кажется, его собственная судьба теперь зависела от того, как сложится дальнейшая судьба Кононова; назад пути не было. Помимо стремления к справедливости, им завладел спортивный азарт. Валя настаивала, чтобы он прекратил самоубийственную деятельность; он напомнил ее критические и злые высказывания. Она возразила с сердитой усмешкой, что говорит она ему, и он вправе хоть целый день тоже ей, и только ей, без посторонних, возмущаться и критиковать. Кукиш в кармане? спросил он. — Но зачем лезть на рожон? спросила она. Он сказал, что верит, что добьется справедливости. Она едко рассмеялась — а потом надулась и перестала с ним разговаривать. Они были у него, он вышел в сад и занялся гантелями, а она села разговаривать с бабушкой; но через полчаса она нашла его, и они поцеловались.

Ты меня подавляешь, сказала она, я дуюсь, дуюсь, а ты не обращаешь внимания, выходит, я дуюсь зря?..

Больше, чем за себя, — Женя беспокоился за Пименова: очень он был мягкий и неприспособленный. Голова у него была светлая, он был бы идеальным секретарем райкома комсомола. Женя мог как-то еще понять привилегии высоких партийных чинов, заслуженных людей, много сделавших для страны, но он не мог взять в толк, откуда эта откормленная, противоестественная спесь у руководителей молодежного союза, и почему они должны назначаться, а не выбираться и словно вечно торчать наверху, не сменяясь, ничего не делая — заботясь лишь одобрительным мнением у своего начальства.

Письмо ЦК после двадцатого съезда партии пошатнуло мир, выбило почву из-под ног, но в дальнейшем, мучительно размышляя, он заглянул в бездонную пропасть «политики» и истории, зло насмехаясь над своим легковерием, потрясаясь увиденным, собрал и переосмыслил все те сведения из разговоров и прочитанного, касающиеся этой «политики», — и они ужаснули его. И все же какая-то надежда на улучшение, в результате письма ЦК с его чистосердечным текстом, оживала и укрепляла его оптимизм.

Но и трудность и бесперспективность будущего становились очевидны. Фурсенко был избран в комитет комсомола Университета; его сразу же назначили заместителем Белозерова.

Неужели Щеглов, взбалмошный болтун, думал Женя, оказался прав? Этот впечатлительный, несдержанный попрыгун оказался прав?.. И двоюродный брат Владимир говорит то же самое, довольно длительное время долбит в одну точку. Да, да, похоже, они правы. Молодцы ребята!.. они по-настоящему думающие люди. А солидные, влумчивые-передумчивые тугодумы — я в их числе — выходит, близорукие недотепы?..

Да, я недотепа...

В самом деле, это ужасно, как сказал бы Щеглов, но с этим фактом уже невозможно спорить: все, что мне известно о революции, все факты того времени — легенда, выдуманная, сочиненная легенда, вдолбленная с детства в наши головы; все относящееся к революции и прилегающей эпохе — выдумано, заново сконструировано гораздо позднее.

Перепрыгивая через ручеек, он подумал: эти сочиненные персонажи, эти святые подстать святым мученикам христианским. Какова цель такой выдумки? Каково их различие — тех и этих «святых»? Тысячу лет назад религия на примере святых прививала темным, тупым варварам некоторое представление о человечности, добре, справедливости. Пример святых учил тупого зверя чувству любви к ближнему, гуманности и, несмотря на многие дикие отклонения, способствовал очеловечению человека, нравственному прогрессу.

На узком месте, среди сжимающих дорожку с обеих сторон густых кустарников, сзади толкнули его в плечо, лишь после этого Женя услышал тяжелое дыхание, какой-то человек бросился мимо него вперед, обогнал и на рывке начал увеличивать расстояние между ними.

Женя восстановил ритм бега. Потребовалось время, чтобы отделаться от неприятного чувства помехи. Человек уже опередил его метров на двадцать, был высокого роста, бежал мощно. Откуда он взялся? опоздавший мастер спорта — или свеженький ханыга? Женя почувствовал, как набрякли руки и ноги, и щеки сотрясались в такт шагам. Собака!.. обидно было, потому что тот не только толкнул, но и обогнал его. Он видел мелькающие пятки, локти и кисти рук, они удалялись. Захотелось тоже сделать рывок, но было еще рано, и все-таки не удержался, чуть-чуть наддал. Они уже находились где-то рядом со стартом. Совсем скоро бегун скрылся за поворотом, и секунд через десять Женя тоже повернул и увидел его спину, опускающуюся вниз, а дальше, за оврагом, — толпу людей, натянутое полотнище, красное с белыми буквами — ФИНИШ — немного сделалось грустно, что не сейчас, но это только мельком, как шутка — он продолжал внимательно следить за дорожкой, куда ставить ногу, контролировал дыхание, вдох-выдох — готовясь к спуску, мокрому скользкому склону, не желая ни мгновения потерять затем на подъеме. Он удивился, куда улетучился бегун, тот должен бы уже вбежать наверх на той стороне; его все не было видно, и Жене показалось странным, почти невероятным, как если бы овраг имел глубину не меньше километра. Подбежав к оврагу, он увидел в самом низу человека, корчащегося от боли. Первое, он подумал взвалить его на спину и вытащить наверх, но тут же сообразил, какое бы это было идиотство: каждый делает свое; люди на финише видели, как тот спустился и нет его. Суровый закон соревнования не был несправедлив. Замедлив бег и стараясь твердо ставить ногу на размокшей глине, он пробежал мимо неудачника и на рывке пошел по склону наверх.

— Там... В овраге... — Он показал рукой себе за спину. Они должны были понять. Выдохнуть эти два слова оказалось много труднее, чем он предполагал. Он снова стал исправлять сбой в ритме движений и дыхания. Он почти не разглядел Валю, кажется, она махала рукой и что-то кричала. И все кричали, они промелькнули мимо. И снова была тишина, была дорожка, ветви деревьев, и легкий, неугнетающий ход мыслей: утомление тела компенсировало нервную нагрузку.

О чем я думал?.. Очеловечение человека, любовь к ближнему... Нравственный прогресс... Конечно, религия держала человека в повиновении не только у власти Божией, но и у власти земной, у сильных мира. — К черту!.. Разжигание религиозного фанатизма, культивация повышенной чувствительности (да, да, именно воспитание культуры чувств) или страх Божий — все это с разных сторон забирало дикаря в клетку человеческого мировосприятия и человечных ответов на внешние факторы. А сейчас? Новая легенда, новые святые — неужели для того только, чтобы мы сытые и одетые, и накормленные с горем пополам духовно, чтобы мы безропотно и послушно служили целям ничтожного процента из нашей же среды пролезших наверх кучки представителей... Кучка представителей, повторил он.

Кучка наших сограждан. Далеко не самых лучших — ясней теперь ясного. Да, а что же они? Каково их назначение, их цель?.. Сидеть у лакомого пирога, вцепиться в него изо всех сил. Вцепиться в него руками и ногами, и зубами. Вгрызться, вцепиться намертво!.. Уничтожить любого... нет, уничтожить любых (тысячи и даже миллионы), кто попытается лишить их этой привилегии. Нет, конечно же!.. уничтожить всех поголовно, кто потенциально способен отнять у них их пирог!.. И это всё? Пирог, и ничего больше? Какой-нибудь сверхмодный костюм, шоколад повышенного качества, черная икра... О Боже! Ради такой цели перевернуть полмира, да это смешно до безумия!..

Но достижения? Развитие техники, успехи в строительстве, наука, народное образование, забота об укреплении государства — разве не очевидно? Это — есть.

Но Кононов не совершил преступления.

Он его и не подготовил — только болтал. Но даже если б он и готовил его... Ведь у нас самый гуманный строй, самый справедливый... В конце концов, он или я, или любой другой гражданин имеем право высказывать свое мнение, все равно как любой из правительства — всё и все они так меня учили всегда.

Хорошо... пора прибавить обороты.

Он увеличил скорость, энергичнее помогая себе руками. Жаркий пот стекал по шее и по спине вниз, к ногам, лицо налилось тяжестью. Теперь он мог не экономить силы. Он наметил березку впереди, метрах в ста, и устремился к ней. Пробежав мимо нее, он нацелился на пенек впереди, после него метров через сорок — на зеленый куст, и еще, еще на деревья, ветки, поворот дорожки, представляя себе за ним что-то новое, неожиданное, интересное. Он каждый раз, пробегая мимо очередной цели, отмечал впереди какую-нибудь новую.

Миша Гофман показал ему две взаимоисключающие работы Сталина, из них первая по времени написания опровергала полностью положения второй, написанной в 1924 году, как будто даты в них проставлены наоборот; но в любом случае и даже за семнадцать лет нельзя было, чтобы их писал один человек, так диаметрально меняя свои принципы и обещания.

«Когда нужно свергнуть власть, говорить одно, а когда ее получил — прямо противоположное...»

Гофман не без юмора ответил ему, когда он спросил:

— Почему ты в стороне от перемен? Желания нет?.. Или ты блюдешь осторожность? — Он предполагал, что сдержанный, изящный в движениях, способный к наукам Гофман — трусит.

— Достаточно евреев влезло без меня в эти дела... сверх всякой меры. В нашей благословенной стране жиды должны держаться от всякого доброго дела подальше, потому что своим участием они только навредят: негодяям легче ошельмовать пусть даже самое полезное движение, если в нем замешаны евреи, свалить все на них, натравить народ и с легкостью похерить все начинание. Я вроде бы никогда не страдал от ущербности — умственной или физической, но всю жизнь я изгой. И все время чувствую это. Тебе не понять; тебе это не знакомо. А вот Володька-Хромой, он с детства случайно стал убогий, но когда выросли и немного поумнели — перестали насмешничать над физическим недостатком, понимают его несчастье и сочувствуют ему; он больше не изгой. После того, как расстреляли Берию, говорили: одним евреем на свете меньше стало, хотя прежде радовались, вот, мол, Берия пришел к власти, он евреев не любит, пропишет им по первое число. И это, я считаю, закономерно. Жиды — всегда козлы отпущения. Они виноваты, что создали советскую власть, и они виноваты в том, что злоумышляют против нее. Они протестуют против захвата, по существу, всех соцстран нашими войсками, но они же радуются победе Израиля над арабами. Из-за них не хватает промтоваров и пустые полки в магазинах. Они виноваты в том, что портится погода, что хохлы и русские сбегают за границу, что неурожай, что коровы перестали доиться и что в вагон метро, по слухам, подложена бомба, а также в том, что предают огласке этот случай и тем самым позорят нашу державу перед зарубежом. Нет, евреям нечего лезть в такое славное начинание, которому я от всей души желаю развиваться и набирать силу... Не знаю, глупо или не глупо, — но я надеюсь все-таки в будущем на лучшее. Иначе просто жизнь теряет смысл.

Женя бежал, напрягая до предела дыхание, мышцы рук и ног, и живота, сердце колотило, глаза жгло потом. Одного за другим обогнал несколько перворазрядников, еще раньше двое сдохли и еле тянули, уступили ему дорожку. Вот, кажется, это место, да, поворот, а за ним овраг. Он увидел впереди, уже близко ФИНИШ — и сбежал вниз.

Как кончится с Кононовым — так я и решу...

Пахло сырой прохладой, весенней размокшей землей — без ветра, тихий, застойный воздух коснулся лица — сыростью, остатками осенней прели, вешней водой. Он повторил, беря противоположный склон — уже с надрывом, выплескивая силы без остатка, превозмогая мучение мышц: Как кончится с Кононовым — так я решу...

Судья щелкнул секундомером. Женя, переходя на быстрый шаг, свернул на тропинку, не давая остановить себя. Поднял руки, вдохнул; выдохнул, опуская. Еще медленней пошел. Валя хотела накинуть ему на спину свитер.

— Погоди... — Он продолжал ходить кругами, не останавливаясь. Дышать было сладко.

— Ты простудишься. Я замерзла как лягушка.

Он улыбнулся запекшимися губами.

— Мне жарко...

— Вот и обязательно оденься сразу. Какой ты молодец, Женчик. Ты первый после мастеров... правда, они секунд двадцать-тридцать прибежали. А один у них такой тощий скелет, он раньше всех. Они еще бегут первый круг, а он их обогнал и пожалуйста вам — судьи даже растерялись... Оденься, лапушка, а?

Женя снял футболку, вытерся ею и бросил на землю. Она подала ему рубашку, потом свитер, потом пиджак.

— Без штанов, и в шляпе, — сказал Женя, ощущая свинцовую усталость во всем теле и полное безмыслие в голове.

Он одел брюки. Подошли знакомые, поздравили. Валя тянула его куда-то в компанию, в гости. Ему хотелось лечь — лучше всего на свой диван — вытянуть ноги и закрыть глаза.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100