Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава третья

Во дворе у Длинного устраивались танцы. Самого Длинного не было, он поступил в училище. Но Клоп-Павел, при поддержке Аллы и других несовершеннолетних хозяев двора, пускал всех желающих. Евгений Ильич приносил электропроигрыватель и колокольчик, который прикрепляли к ветке дерева. Несли кто какие мог пластинки. Под заунывные танго и дребезжащие фокстроты — Лещенко, Вертинский, Утесов, Шульженко, блатные записи на гибкой пленке — до позднего часа, насколько хватало терпения у жильцов, кавалеры приглашали дам, и дамы приглашали кавалеров.

За весь август не случилось ни одной драки, несмотря на то что собиралась с окрестных и дальних улиц большая компания, на танцы шли с Просторной и Часовенной, и Крайней, приходили из круглого дома Татарин и Вовка Орех (паукообразный Гриня сгинул вслед за Зубом и самим Адамом, ненадолго появившимся в Черкизове, их всех тогда можно было видеть под фонарем, что стоял на углу Крайней и Халтуринской, они играли от вечера до утра в карты, бледные и безликие, с наступлением дня уползали, чтобы вечером опять прийти и сесть на траву под фонарем), появлялся Ванек который живет на свалке, совсем не похожий теперь на оборванца, чуть ли не от Зельева переулка и Большой Черкизовской шли полузнакомые парни и девушки, танцы превращались в большой бал, все кто не хотел танцевать — не умел или отдыхал — дружелюбно беседовали, собираясь по краям площадки, смотрели на танцующих, просто стояли, находясь после дневной жарищи в состоянии доброжелательного расслабления, ни разу никто не выпил и не пришел пьяным.

Хорошие были вечера.

Женя узнал, что принят в МГУ. Мысль о стипендии, о новой интересной жизни на крыльях несла его. Он прибежал домой и хотел пойти к Вале, ему не терпелось поделиться с нею. Навстречу ему, с крыльца, спускалась участковый врач. Он вошел в дом и увидел, что у бабушки приступ.

Он сообщил свою новость, чтобы этим поднять им всем настроение.

Мама сказала, что жалко, что он не снял копию с аттестата зрелости.

— Теперь он навсегда останется у них. А так была бы память.

— Я не понял, — сказал Женя. — Ты жалеешь, что меня приняли? Вот ты даешь стране угля!..

— Твой одноклассник... этот...

— Восьмеркин? — с улыбкой спросил Женя.

— Да. Он-то, наверное, снял копию.

— Он-то уж точно снял. — Женя перестал улыбаться и спросил: — За лекарством в аптеку надо пойти? — Он очень надеялся, что все лекарства уже куплены — так бывает, когда человек следует порыву, заботясь о здоровье близкого, — и стремится выполнить намеченный план, попеременно ставя на первое место то одно, то другое. Валя ждала его. Она не очень охотно посещала двор Длинного, но он хотел вечером сегодня повести ее туда.

— Надо, — сказала Зинаида, подавая ему рецепты.

Он вернулся с лекарствами и только потом направился к Вале.

Она прохаживалась в переулке с подругами. На руках у нее была годовалая девочка.

— Кто это?

— Племянница двоюродная. На, подержи. Хочешь?

Он взял девочку и рассмеялся:

— Она мне ручкой за рубашку залезла.

— Что ж тут смешного? — Валя спросила нарочито строго, но глаза и рот при этом смеялись — хорошо получалось у нее. Он любил смотреть, как она легко и артистично меняется в одну секунду.

— Я понимаю, чтó она ищет... Привычка... Но у меня почему!.. К тебе она тоже лазила под рубашку?..

— Ай-я-яй... Такой круглый, идейный отличник такие вольные шутки...

— Ну, ну. Я далеко не круглый.

Когда подруги разошлись, она сказала:

— Я рада за тебя.

— Возьми, котенок, ее. Я тебя поцелую.

— А ты с нею поцелуй. — Позднее она сказала: — Я тебе дам третий номер «Нового мира» с очерками Валентина Овечкина. Прочти. Потом поговорим. Но не читай «Гнилые годы» Платкова: та-акая муть!.. Он выжил из ума, сплошное графоманство.

Когда она сдала очередной экзамен, у них был весь вечер и вся ночь впереди.

Можно было пойти через город в центр, или остаться на танцы, а потом до рассвета сидеть, пока не отсыреет трава, под забором с приятелями Жени, которые Вале казались такими серыми и недалекими, — сидеть и тихо разговаривать о всякой всячине, о любой в голову забредшей чепухе, какая-то неведомая сила вновь и вновь толкала их обсуждать друг с другом какое-нибудь выеденное яйцо, сродни грудным младенцам, пробующим на первой попавшейся деревяшке или собственном пальце неокрепшие зубки.

Валя более или менее терпимо относилась к двум людям: к Щеглову, несмотря на надоедливую резкость и крикливость его, и к Морозову — к первому за начитанность, а к второму за внешность. Морозов хорошо следил за собой, он стал настоящим пижоном и модником; при поступлении в институт он срезался на первом же экзамене, никаких дальнейших планов не строил, кажется, собирался прошляться до следующего лета на свободе. Дюкин тоже ни с чем вернулся из Одессы и сразу же устроился на работу помощником геодезиста в геологическую партию. А Кольцов был принят на третий курс геологического техникума.

— Володька Катин поступил в театральное? — спросила Валя.

— Нет.

— А куда?

— Поступает в библиотечный институт.

— В библиотечный?.. Вот так новость. Он ведь такой был уверенный в своих талантах. Артист.

— У него там блат.

— Он с Левкой...

— Любимовым?..

— Да... они на все встречи во ВГИК и в Щепкинское, и в ГИТИС ходили. Только об этом был разговор.

— Мало ли что.

— Тебе не страшно? — спросила Валя.

— Отчего?

— Темно... Поздно...

— Не бойся. Никто не полезет. — Он обнял ее за плечи; они медленно шли по аллее среди густого ельника за Детским городком — Сокольники погружены были в тишину и покой, даже музыка не долетала сюда от танцевальной площадки.

— Там такие типы стоят у входа. У них лица... посмотреть жутко.

— Не бойся, — повторил Женя. — Как-никак у меня первый разряд по боксу.

— Нет. Больше я сюда вдвоем никогда тебя не затащу. Тс-с...

— Идут просто, — сказал он вполголоса. Было около одиннадцати. Он подумал, не принято после семи-восьми вечера входить в парк компанией менее чем десять-двенадцать человек, не считая девочек. Но он был спокоен, когда толпа парней остановилась перед ними, загородив дорогу, а за спиной, он услышал, тоже приблизились люди.

Он слегка расслабился, и немного напряглось в затылке, скорее по привычке, чем всерьез, — то ли предчувствие, то ли в самом деле телепатия, но у него не возникло никаких опасений ни за себя, ни даже за Валю, словно он не верил, что в такой чудесный вечер может с ними случиться что-то плохое.

Человек двадцать обступили со всех сторон, и в темноте их лица казались бледными, расплывчатыми пятнами. Валя замерла, с силой вцепляясь ему в руку; он на всякий случай чуть-чуть отодвинулся от нее.

Ухмыляющееся лицо приблизилось к его глазам.

Женя стоял и спокойно смотрел на него.

— Ты по фене ботаешь?

— А ты Адама знаешь? — спросил Женя.

— Адама?.. — переспросил парень.

— А может, Еву? — сердито добавил кто-то в толпе.

Женя слышал, как они шевелятся и дышат рядом с ним.

— Как ты сюда попал, фраер? — прохрипел голос сбоку.

— Тогда, может, знаешь Зуба? Или Данилу? — спокойно спросил Женя, обращаясь все время к одному и тому же парню. — Или Ваньку Темного?.. Ванек который живет на свалке.

— Вон сколько натрепал... Врежь ему за это, Магда!..

— Ты пойди сюда. — Парень протянул руку к Вале.

— Не тронь. — Женя поймал его руку и, сделав шаг вправо, спиной оказался к Вале; он сжал парню руку и быстро отпустил ее.

— О-ой, — простонал парень, притворно изнемогая от боли.

Вертлявая фигура выскочила перед ним и стала будто бы отпихивать его от Жени с Валей, захлебываясь фальшивым сочувствием:

— Не надо, зачем это?.. Хор-рошие ребята... Они свои р-ребята...

Ну, всё, подумал Женя, расставаясь с своим спокойствием.

— Не лезьте. Я их знаю. — Как будто бы знакомый голос донесся из-за спин блатных.

— Он мне руку сломал! — крикнул ухмыляющийся парень.

— Ладно, Магда! Не бзди, — произнес другой знакомый голос. — Пусть идут, я их тоже знаю.

— Э-эх, — с сожалением произнесли в толпе, и толпа распалась.

Женя взял Валю за руку и прошел вперед по аллее. Он не спешил, скосив глаза, он ничего не смог рассмотреть в точности, но ему показалось, что там стояли Рыжов и Андреев.

— Какой ужас... Какое счастье, что так закончилось. Нас могли убить.

— Да ничего бы не было.

— Да ну тебя!.. Разве ты справился бы с ними? Их было сто человек.

— Не больше двадцати.

— У них, наверное, были ножи. Господи, я думала... умру на месте!..

— Успокойся, котенок. Ничего страшного. Все хорошо.

— Это я виновата. Почему они вдруг нас отпустили? Надо же такое сказать: «ничего бы не было». Они бы растерзали нас на кусочки!

— Успокойся... Успокойся... Давай забудем, как будто ничего не случилось.

— Какой ужас... Скажи честно, неужели тебе не было страшно?

— Нет.

— Ну, хоть немного.

— Я знал, что все обойдется благополучно.

— Ты шутишь.

— Правда.

— А мне целый год по ночам сниться будет.

— Ну, хорошо, — сказал Женя. — Я прочел Валентина Овечкина.

— Ну, как? — живо откликнулась Валя.

— Потрясающе.

— Из писателей никто так откровенно не описывает современную жизнь. Все как есть, без прикрас.

— Вот это больше всего мне понравилось.

— Вот видишь, — сказала Валя, словно он спорил с нею. — Настоящая книга тем и отличается от макулатуры. На зубах навязли Насраевские и Платковы.

Он не стал объяснять ей, что одна страница потрясла его больше всего, ему надо было не то чтобы обдумать прочитанное, он должен был постепенно привыкнуть к нему: человек кладет секретарю райкома на стол партбилет, чтобы не ехать работать в деревню, поворачивается и уходит, спокойно уходит — заниматься своим хозяйством — за ним не бегут, не хватают, не тащат его в милицию. Женя считал, что так не только не может быть в действительности, но об этом думать вряд ли можно.

В первой половине пятидесятых годов люди просто не задумывались о своей несвободе, они не понимали ее, бездумно считая, что так и надо.

Они застали во дворе у Длинного большой сбор. Женя пригласил Валю, они присоединились к танцующим.

Вовка Орех смотрел на них с особым выражением преданности вперемешку с жалостливостью, с тем безобидным и добрым выражением, какое бывает у побитого жизнью человека, любующегося безгрешными детьми.

— Почему меня бабы не любят? — спросил Вовка Орех. — Кто им мозги закрутит, они верят. А я честно всегда говорю, рублю прямо. Какой я сейчас — такой потом буду. А они болтунам верят, что принцами представляются. Такой принц, только доберется, он над ней измываться будет почем зря. А она ему верит.

Он смотрел на Женю жалостливыми глазами.

Валя танцевала с Морозовым.

Когда кончилась пластинка, Вовка Орех запел приятным тенором.

Первое письмо,

первое письмо...

Тайну сердца откроет вам оно...

Голос был музыкальный, но в конце каждой ноты слышно было отчетливое подвывание, как при исполнении блатных песен.

Он пропел без сбоев целиком всю песню.

— У тебя лучше, чем у него, получается. — Степа Гончаров кивнул на проигрыватель.

— Мне бы учиться — я бы мог в театре петь, — со вздохом сказал Вовка Орех.

— А ты учись, — сказал Женя.

— Где мне? Дай Бог семь классов в вечерней школе закончить. — Он посмотрел на Валю преданно и умильно.

Она не захотела остаться, и Женя пошел проводить ее.

Когда он вернулся, компания сидела на маленьком пустыре возле бывшего дома Пыри, все слушали Ваньку Темного и Щеглова, возражающего ему.

— Я точно говорю: она за честь сочтет пойти с ним.

— За честь?.. — рассмеялся Щеглов. — Это только падла какая-нибудь.

— Да ты пойми, она сыта будет!.. И сыта, и в тепле посидит. И он еще ей внимание свое подарит.

— Ха, ха... Не загинай, Ванек... Это кошмар какой-то. Грязь. — Щеглов задумался на секунду. — Слышь, Титов, поверишь ты ему?

— О чем речь?

— У него брат в армии охранником служил, лагерь заключенных охранял.

— Они себе каких хотели баб выбирали, — сказал Ванек.

— Чтоб в женском лагере мужики заправляли — не поверю, — сказал Щеглов. — И потом, если хочешь помочь человеку, дай ему жратвы или там еще чего. Но это подло — пользоваться его положением. Не поверю, чтобы они там голодали. Куда тогда смотрят наши прокуроры, наши власти, начальник лагеря, черт бы их подрал!..

— Да говорю тебе, любая за честь сочтет пойти с охранником. Они сами набиваются.

Щеглову жизнь представлялась такой, какой она описана у Стивенсона, Льва Толстого, Стендаля; Красота, Честь, Справедливость; душевная чистота и честность; подлинная Честь. А тут ему подсовывали грязь, скотство, жестокость, кровожадность зверей. Той частью своего сознания, ответственной за объективность и логичность оценок, он понимал, что это и есть жизнь, именно такие люди, такие взаимоотношения; но он не мог и не хотел в это поверить.

— Кошмар, — коротко бросил он и нахохлился, погружаясь в задумчивость.

— Милый человек, когда ты туда попадешь... там законы не соблюдаются, — сказал Вовка Орех. — В шестерки самая рвань идет... Думаешь, кого в милиционеры набирают?

— И никто не смотрит за законностью?

— Не смеши меня, — сказал Вовка Орех.

— Ага!.. А я что говорил!.. Дюк, Титов, что я вам говорил? Спорили со мной еще... Все шито-крыто. Никакой гласности —нет свободы печати!

— Это хорошо, — сказал Вовка Орех. — Это я люблю, когда так говорят. Люблю, кто смело рубит правду-матку.

— Собрать бы попов, писателей и милиционеров в один союз остатков пережитков буржуазного строя, — сказал Дюкин.

Степа Гончаров, хохоча, стукнул его от избытка уважения кулаком по спине.

Щеглов смеялся весело вместе со всеми.

Женя неоднократно замечал за ним, как он витает в облаках. Они летом встретили на Большой Черкизовской Барсова, ушедшего после седьмого класса в школу ВВС, и заику Федосова, о котором совсем недавно стало известно, что он сын Ларисы Васильевны: вспомнили, что он сто лет назад подрался с Дюкиным. Барсов закончил школу ВВС и поступил работать официантом в ресторан.

Поговорили две минуты, натянуто улыбаясь, и разошлись.

Они были втроем: Женя, Щеглов и Морозов.

— Зарабатывать будет будь здоров, — сказал Морозов.

— Кретин... Стоило идти в школу ВВС. Я бы... если бы мне мать не помешала — я бы летал. — Щеглов усмехнулся презрительно. — Официант... Он всегда был какой-то чокнутый.

— Работа как работа, — сказал Женя. — Любой труд почетен, разве не так?

— Так-то оно так. Но... официант. Школа ВВС — и официант...

— Они, знаешь, там имеют, — с восторгом сказал Морозов. — Мне рассказывали. Зарплата — так... на мелкие расходы. Чаевые зверские.

— Не в этом счастье, — сказал Щеглов. — Мне ничего этого не нужно... Главное, я прошел тогда медицинскую комиссию и... У-у!.. Я ей до смерти не прощу!.. До сих пор не созналась, что это она мне устроила что меня не приняли...

Темнота над ними сгустилась. Но через короткое время воздух начал светлеть, в серых сумерках проступил невидимый раньше дом на другой стороне улицы, обозначились фонарные столбы, ближний более ясно, а отдаленный — словно повис над землей, не соприкасаясь с нею; Женя вдруг отчетливо разглядел рядом с собой на земле каждую травинку в отдельности, и жилки и морщины на своей руке, и сероватые лица приятелей.

— Орех, ты бы не мог мне дать пару уроков на гитаре... А то я все по самоучителю... сам варюсь в собственном соку.

— У тебя какая гитара?

— Да обыкновенная. Магазинная.

— Где достал?.. Когда?

— Еще в позапрошлом году. На Неглинной.

— А, знаю, музтовары... Ну, приходи. Можно часов в шесть вечера. Приходи — начнем.

Женя заметил насмешку непонимания на лице Щеглова. Он нахмурился, отвел глаза от него и сказал Вовке Ореху:

— В кружок куда-нибудь ходить — времени нет. А охота научиться немного. С детства мечтаю.

— Приходи, приходи. Дело нехитрое. Сегодня придешь?

— Приду.

— Давай. Я тебя жду.

Никто не возобновлял разговора. Гончаров и Ванька Темный задремывали. Все сидели молча и неестественно широко таращили глаза.

Рассвело окончательно, небо над ними стало белое. И хорошо стали видны геометрические размеры и окраска предметов. Над улицей под странным углом, наискосок сверху вниз остановилась полоса плотного белесого тумана, туман стоял на месте на высоте двухэтажного дома, выше и ниже него воздух был прозрачен.

Одежда отсырела.

Они поднялись на ноги, чтобы разойтись. Было около пяти часов.

В это время полоса тумана поднялась выше, расползаясь медленно и исчезая. Но она все еще сохранялась как нечто целое и определенное.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100