Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава восьмая

Женя проснулся около часа дня. Приход мамы разбудил его. Она тоже уходила встречать Новый год: они собирались у сотрудницы по библиотеке, и бабушка была рада, что она побыла в веселой компании.

Бабушка в халате сидела на постели, которая с некоторых пор не убиралась на день.

— Вот и тысяча девятьсот пятьдесят пятый год наступил, — сказала Зинаида грустно.

— Весело было? — спросила бабушка София.

— Весело.

— Много было людей?

— Человек десять.

— Хорошая порция. У нас бы столько не вместилось... Большая квартира у них?

— Да не особенно. Две комнаты в деревянном доме... Тоже отдельно...

— Ну, две комнаты... — Бабушка смотрела на дочь, словно ждала чего-то.

Женя знал наперед все эти ожидания, намеки и, в конце концов, досаду мамы, иногда проявляемую в резкой форме. Мама потеряла надежду на возвращение дяди Ильи, после амнистии прошло много времени, а от него не было никаких вестей; и все-таки она продолжала ждать. Она не выносила разговоров о ее личной жизни, ни о каком искателе ее руки она не хотела слышать.

Он начал одеваться, и тут пришли Николай и Борис; последний успел поссориться с Леной. Они намекнули, что пришли не с пустыми руками: у них припрятана бутылка водки.

— На четыре часа идем в «Орион», — сказал Николай, усиленно подмигивая Жене и прикасаясь рукой к карману брюк.

Женя отрицательно покачал головой. Лица у них вытянулись обиженно.

— Завтракать будешь? — спросила бабушка. — Или обедать?

— Как хочешь.

— Садитесь все, — сказала она.

— Нет, мы пойдем, — сказал Борис. — Пойдем, Жень, ко мне.

— Поешьте и пойдете, — настойчиво повторила бабушка. Благодаря ей Женя не успел ответить Борису, он уже открыл рот рассказать им о встрече с Валей, но выигранная секунда позволила ему сообразить, чтó надо сказать.

— Я поем и приду... минут через двадцать. Умоюсь немного, поем...

— Давай быстрей, — сказал Борис. — Матуха с отчимом уходят. Будет только Клоп. Пускай будет?

— Пускай, конечно, — сказал Женя.

— Не виделись тыщу лет...

— Может, поедим вместе?

— Нет. Пойдем. Приходи.

— Ладно.

— Титов!.. быстрей!.. — из-за двери крикнул Николай с громким хохотом.

— Пойдешь опять пить? — спросила бабушка.

— Нет, не пойду.

— А если они спросят, чего сказать?

— Ничего не говори.

— Ну, и правильно. Вчера пили. Сегодня пить... А я бы сейчас выпила рюмку.

— За чем же дело стало? — спросила Зинаида.

— Нет. Это я так. Мне уже расхотелось. О, кто-то стучит.

Стучала Любовь Сергеевна, одна, без Ефима, и тотчас начала рассказывать, как она в новогоднюю ночь была жестоко обижена им, выгнала его из дома, опять хотела выброситься из окна, он схватил ее за руку, нарочно всю руку сделал ей в синяках — смотрите! смотрите! — а потом, когда она стала ему кричать, чтобы он вернулся, он не вернулся, назло ей,

— Короче? — спросила Зинаида.

Женя торопливо доедал борщ. Бабушка, накинув телогрейку, вышла на террасу.

— Короче!.. Короче!.. — истерично подхватила тетя Люба. — Он — изверг!.. Если бы у меня были родственники!.. А не наша семейка!.. сплошные ничтожества!.. Этот Анатолий! от него я до сих пор страдаю с зубами... Но ему Бог отплатит!.. И все-таки я справедливый человек, я честный человек, за что и мучаюсь всю мою жизнь!.. из-за этого я и страдаю!.. Матвей!.. ты послушай только. Ты ничего еще не знаешь?.. Он взял у него восемьсот рублей, чтобы купить новую мебель... Он пообещал! И мебели не купил, и деньги пропали!..

— Кто у кого взял? — спросила Зинаида.

— Ну, ты ненормальная?! — с возмущением воскликнула Любовь Сергеевна и вдруг показала все свои зубы, рассмеявшись. — Я же ясно говорю. Недотепа!.. Матвей пообещал Анатолию, что достанет ему мебель... И не хочет отдать деньги! Кто-нибудь когда-нибудь слышал про такое?!.. Это только в нашей семейке может быть такое!.. Все ему мало, все хапать! хапать!.. жрать, с жадностью, как Ефим!.. Ему я напророчила, можешь меня поздравить, у него-таки диабет!..

— У кого диабет? — устало и педантично задала вопрос Зинаида.

— Ну, знаешь!.. Слава Богу, что я решила раз и навсегда: у меня нет родственников!.. Раз и навсегда!

— Женя, принимай гостей!.. — Бабушка отступила в сторону от двери, Женя нахмурясь посмотрел, и у него отлегло от сердца: там стояли очкастый Модест, языкастый словоблуд, спорщик и правдолюбец, он был москвичом; староста их группы Никита, непреклонный патриот, двадцатишестилетний сухарь, «старик», член партии, тезка идущего в гору Хрущева, о чем Модест сочинил куплет на мотив «Вставай, подымайся, рабочий народ»; и Виктор Фурсенко, два последние — из общежития.

Зинаида быстрым движением накинула одеяло на бабушкину постель. Женя, здороваясь и приглашая их войти, скатал свою постель и переложил ее на кровать.

Они вошли, поставили бутылку коньяка на стол и уселись, как паиньки-мальчики, рядом на диване.

— О, недаром у меня весь день сегодня нос чесался, — сказала бабушка в открытую дверь.

— Примета! — Модест поднял кверху указательный палец.

— А вы знаете, как вредно влияет на организм алкоголь. Я вам это могу объяснить как врач. Я — врач, я хорошо знаю, что говорю. — Любовь Сергеевна повернулась на стуле, окидывая их улыбчивым взглядом и включая самые свои великосветские интонации. — Алкоголь — страшный яд. Он так сильно ударяет по психике... А нервные клетки, как вы, наверное, знаете... это должен знать каждый интеллигентный человек... Правда, сейчас интеллигенция — это только по названию. Настоящая интеллигенция была до войны. Но она вымирает. Если, предположим, взять нашу ужасную семью...

— Ну, Люба... давай не будем им мешать, — сказала Зинаида.

— Я — врач!.. — подпрыгнув на стуле, воскликнула Любовь Сергеевна. — Если ты ничего не понимаешь, лучше помолчи!.. О чем я говорила? Слова мне не дает выговорить. Ну, вы видите, с кем я здесь имею дело... Ах, да. Нервные клетки у человека не восстанавливаются, знайте это. Помните об этом.

— Ну, по рюмочке, — сказал Модест.

— По рюмочке!.. — обрадованно воскликнула Любовь Сергеевна. — Вот с одной рюмочки всегда начинается гибель человека, в результате чего он превращается в развалину. Можете не сомневаться, я не превращусь в развалину. Я никогда, всю мою жизнь не признавала алкоголь и всем желаю так сохранить себя, как я! Сколько вы думаете, мне лет?

Никита серьезно посмотрел на нее и сказал:

— Сорок три.

Она испепелила его враждебным взглядом. Рот ее сжался. Но потом, приличия ради, она изобразила подобие смеха, разомкнув побелелые губы.

— Лет тридцать три, не больше, — быстро сказал Модест. — Да и то, на вид, не скажешь.

— Ага!.. А вот мне... что вы скажете, если мне на самом деле, чего никто не дает, — исполнилось сорок два года!..

Зинаида поперхнулась, слегка закашлялась и вышла вон из комнаты. Женя сидел расслабленный и сытый и забавлялся тем впечатлением, какое тетя Люба производит на его однокашников по Университету. Тетя Люба проявляла себя для всех них одинаково — и было интересно наблюдать, как по-разному сменяются выражения в их глазах и лицах, в зависимости от их собственных характеров. Он отлично знал, что тете Любе пошел сорок пятый год. Он подумал, что коньяк, который вдвое дороже водки, — сучок стоил двадцать один двадцать — слишком дорогое удовольствие для ребят, особенно для Никиты и Виктора.

— Фантастика! — произнес Модест изумленно. — Ну, надо же. Ты подумай. Никогда вам столько не дашь. Ну, от силы тридцать семь!.. — он повернулся к одному приятелю, к другому. Он откровенно переигрывал. Но тетя Люба смеялась счастливо, принимая его игру за чистую монету.

Она выпила коньяка вместе со всеми и вместе со всеми закусила. Женя с трудом смог вырвать от нее и увести своих гостей. Она влюбилась в Модеста и в Виктора, несмотря на то, что последний только поддакивал, не решаясь на самостоятельное высказывание, а впрочем, она не затаила злобы и против Никиты.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100