Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава девятая

Они свернули на Лермонтовскую, бегом достигли Зельева переулка.

— Быстрей, братцы... Опаздываем в кино.

— Чего смотреть? — спросил Модест.

— Трофейный фильм, — ответил Женя. — Какой-то то ли «Пляшущий...», то ли «Танцующий пират»...

— «Танцующий пират».

— Ты смотрел? — спросил Фурсенко у Модеста.

— Мурá!.. Но один раз поглядеть можно.

— Ты не пойдешь? — спросил Женя.

— Придется за компанию второй раз... Но ничего, там есть интересные сценки... Вообще, они молодцы... без конца пускают все эти фильмы... Есть прелюбопытные... Кто смотрел «Судьбу солдата в Америке»?

Они перебежали Большую Черкизовскую.

— Сила!.. — сказал Никита. — Я никогда такого фильма не видел.

— Правда?.. — с удовлетворением сказал Модест. — Железный фильм!..

— За всю мою жизнь, — сказал Никита, — мне еще «Бродяга» так понравился... Но они совсем разные. Там, по-моему, Человек с большой буквы изображен.

— Где? В «Судьбе солдата в Америке»? — спросил Фурсенко.

— Да. И никаких слюней. Всё строго. Всё жестко. По-американски.

Женя уже несколько секунд видел Валю, она ждала его у входа в переулок.

— Извини. Ребята неожиданно завалились... Бегом бежали.

— С Новым годом! — сказали они почти в один голос.

— С Новым годом, — сказала Валя и улыбнулась.

— Это, познакомься, Никита, — сказал Женя.

— Наш староста группы, — сказал Модест. — Зверь, а не человек.

— Модеста ты знаешь. Витю знаешь.

Два раза они вместе были в пешем походе с ночевкой, еще осенью. В зимние каникулы они планировали пройти на лыжах по Карелии. Оба раза в походе пели, сидя до поздней ночи у костра, «Глобус крутится, вертится», «Эх, рулла, ты, рулла...», «Клюкву», «Зацвела сирень в моем садочке» и много других студенческих, блатных, задушевных туристских песен, которые не значились ни в одном отпечатанном песеннике. Женя довольно неплохо научился бренчать аккомпанемент на своей гитаре, а во втором походе с ними оказался настоящий гитарист, и он показал класс. Вале нравилась университетская компания.

Сейчас они разделились на две группы. Женя и Фурсенко пошли в магазин, а Валя с остальными зашла к двум своим подругам. Кино решено было отменить.

У Жени было пятнадцать рублей, их он и положил в общий котел. Фурсенко дал пять рублей, потом он по очереди поговорил с Модестом и Никитой, в сторонке от Вали, и они дали по столько же. Женю мучила совесть, но больше денег у него не было, а просить дополнительно у мамы, после того как он истратил пятьдесят рублей на празднование Нового года у Кончика, он считал себя не вправе.

— Хлеба и никакой еды не покупайте. У нас все найдется, — сказала Валя.

Они купили семьсотграммовую бутылку «аревика» и триста граммов шоколадной карамели. Когда они пришли к Вале, публика слушала пение Шаляпина. Это было последнее достижение техники — долгоиграющая пластинка, одна сторона которой могла звучать около двадцати минут. Радиола у Вали была самая лучшая, какая выпускалась промышленностью. Никита сидел согнувшись на стуле и подперев голову руками. Модест листал взятую из шкафа книгу. Две валины подруги сидели прямо, чинно, как невесты на выданье. Валя входила и выходила, доставляя в комнату рюмки, тарелки и вилки, куски холодца и колбасы, немного нарезанного ломтиками сыра, — судя по виду тех тарелок, на которых все это лежало, остатки новогоднего стола. В короткие перерывы между шаляпинскими ариями слышались голоса и смех в соседней комнате. Женя мимикой предложил Вале помощь. Она жестом пригласила его спокойно сидеть и ни о чем не заботиться.

Он нашел удобную позу и стал слушать. Казалось, этот голос проникал не только в уши ему, он в самой глубине души распечатал, открыл какой-то особенный слух, и Женя не шевелясь, с застывшим лицом продолжал слушать, ощущая ни с чем не сравнимое очарование. Оно как будто напоминало ему что-то далекое и забытое, но он не хотел сейчас напрягаться, чтобы не вспугнуть свое чувство. И вдруг само собой воспоминание пришло ему на ум: летний вечер, двор и терраса колдуна-дворника, теплый, тихий вечер, он сам, Игнат и Раиса, дядя Илья, мама, они сидят и слушают, вот так же зачарованно, старые пластинки с хоровым пением, хоровые концерты; фамилии композиторов он забыл. Но нет, шаляпинский голос — эта хрипота, эти ни с чем не сравнимые колючие нотки — сильнее и ближе обтекал и тревожил душу и возвышал ее.

Когда пластинка закончилась, Модест неожиданно рассмеялся над книгой.

— Нет, он все-таки талант, надо отдать ему должное. Концóм губы — с словцóм любым... Гладь облевывая и... Вот послушайте:

Бумаги

гладь

облевывая

пером,

концом губы —

поэт,

как блядь рублевая,

живет

с словцом любым.

— Чушь!.. Грубиян и самодовольный нахал он, и больше ничего!.. — сказала Валя.

Ее подруги в это время передернулись и покраснели.

— Кто такой? — спросил Никита.

— Маяковский, — сказала Валя. — «Верлен и Сезанн». Может, это единственное удачное, что удалось ему.

— Здóрово! — сказал Никита.

— Ну, не скажи, — сказал Модест. — Я его тоже не очень высоко ставлю. Я знаю, что он много наворотил для того, чтобы его именем можно было бить и добивать хороших писателей. Но если взять чисто поэтические его заслуги...

— А ты можешь отделить поэтическую часть в «Демоне» от ее чувств и мыслей?.. Да как иначе? Все связано.

— Маяковский открыл новую форму и новые возможности стиха.

— Позер!.. У него была одна лишь цель: покрасоваться. Самовосхвалиться!..

— Не знаю. Мы с нею вместе не служили... Но я читал в воспоминаниях, что он был застенчивый, мягкий и, в общем, добрый человек.

Валя рассмеялась.

— Вместо воспоминаний, достаточно прочесть его собственные статьи и автобиографии. И все будет ясно.

— Спасибо за совет. Прочту.

— Я тоже прочту, — сказал Никита.

Валя встала из-за стола и вернулась с томом Бальзака.

— Сейчас найдем... Вот. Он пишет о продажных писаках и о том, что настоящие художники не продаются. А их мысли возникают истины ради, а не ради денег. «Мысль приходит от Бога и возвращается к Нему; она стоит выше, чем короли; она венчает их и развенчивает».

— Сила!.. — сказал Никита. — Стоит выше, чем короли... Мысль выше, чем короли.

Женя не сомневался в том, что Никита с его пунктуальностью, если он захочет разобраться с Маяковским, прочтет все, что надо, и разберется. Он усмехнулся, заметив, с каким видом Виктор Фурсенко хлопает глазами и как его тянет на зевоту, а он сдерживает ее и, заигрывая с одной и другой валиной подругой, пытается сообразить, которой из них отдать предпочтение; за семестр он успел проявить себя как девчоночник, имеющий опыт в делах любовных. В этом вопросе «старик» Никита был мальчик, в сравнении с ним. Женя догадывался, да и были факты, что Виктор успел здесь познать всё, намного больше, чем он сам. Но Женя не спешил: прочность и ненарушимость отношений с Валей избавляли его от неуверенности и поспешности.

Они допили вино и стали пить чай с конфетами и с бутербродами с сыром, когда разговор перешел на критику существующих порядков, отсутствия подлинной свободы и демократии, причем, основным критиком выступал Модест, чем-то очень похожий для Жени на Юру Щеглова, а главным его оппонентом, упорным и принципиальным, был Никита.

В подтверждение своим доводам, Никита вспомнил пример Америки, известные истины о бандитизме, гангстерах, безработице, вздорожании цен, продажности чиновников и подкупе журналистов и целиком органов печати, что сводит к пустым и лживым разговорам любые заявления о свободе слова и свободе печати. Это были разумные мысли; с ними все полностью согласились, все, кроме Модеста.

— А ты знаешь, — спросил Модест, — что они про нас говорят то же самое, что мы про них? Ты думаешь, привычные нам с тобой сочетания: поджигатели войны, империалисты и прочее — относятся только к ним, а борьба за мир, справедливость, прогрессивная мировая общественность — к нам? И это так всеобще признано?.. А вот они, к твоему сведению, нас называют поджигателями войны и захватчиками, а себя — борцами за мир и прогресс.

— Ну, ты хватил, — сказал Фурсенко.

— Мало ли кто чего говорит. Надо еще разобраться, — сказал Никита.

— Мы Прибалтику захватили. Западную Украину и Белоруссию захватили.

— Ерунда! — возразил Никита. — Они нас сами попросили о воссоединении.

— Пропаганда. Наша пропаганда, — сказал Модест. — Я тебе больше скажу, чтобы ты, когда читаешь газету, мозгами шевелил немного. Вот я уже лет пять, как начал читать газеты. И по радио то же самое. Обрати внимание... Почему-то мне все больше про Англию сообщения попадаются: забастовки; подорожания цен на пятнадцать процентов, на двадцать процентов... постоянно; постоянные снижения зарплаты. Что ж это? если так за пять лет просуммировать, получится, что им там за работу не платят, а с них берут, уже за минусом пошло всё. Юмор?

— Я тебе только одно скажу, — твердым голосом произнес Никита. — Там хорошо, где нас нет. Ты это еще не понюхал. А я понюхал.

— Я снимаю шляпу перед твоим жизненным опытом и твоими передрягами.

— Нужна мне твоя шляпа.

— Но если у них... сами они, — сказал Модест, — освещают и действительно вскрывают корни всех своих неурядиц — ничего не прячут, ни убийств, никакой дряни... У нас в помине этого нет! Нет этого! Вот с этим студентом пятого курса, которого убили. На чердаке института нашли. Кто? чего?... Разве поймешь? Тиснули слезливую статейку, и всё; и то только потому, что случилось что-то страшное. И опять все шито-крыто. Потому что у нас всё хорошо и прекрасно!..

— За тридцать семь лет, — с сухою твердостью сказал Никита, — мы от разрухи, голода, лаптей пришли к индустриально мощной стране, технически вооруженной, великой и победоносной державе. У нас нет безработицы. Нет тифа, холеры, голода. Нет нищих.

— Пойди проедь в любой электричке.

— Ладно. Это мелочи. Там такие нищие, у кого на два «зима» скоплено, не меньше... Но если тебя несправедливо обидели, ты можешь написать в «Известия», пойти в райисполком, в горсовет и вплоть до Президиума Верховного Совета. Тебе всегда помогут. Любая неправда у нас, в конце концов, будет побеждена. А у них? в Америке? Куда пойдет человек? К кому обратится? Кто ему поможет? Куклус-клан?.. Разве у них может быть такая дружба на заводе, в бригаде, как у нас, когда все вместе, сообща, действительно как родные? Это большое дело. Ты этого не понимаешь: ты еще жизни не нюхал. А у них там, при ихней дикой конкуренции, думаешь, может быть такая дружба в рабочей бригаде?.. Шиш!

— Чего ты талдычишь про свою бригаду? Как будто в работе... в производстве, я имею в виду, — все счастье... Че-пу-ха. Мысль — главное. Это единственное, что отличает человека от скота.

— Энгельс сказал, что труд сделал из обезьяны человека.

— Вот именно. Мы и есть... только не обезьяны, а бараны. Стадо баранов, которых пастух гонит, а куда — они не знают и не думают.

— Ты как хочешь, а я не считаю себя бараном.

— Бараны тоже, наверное, не считают себя баранами... не замечают своего унизительного состояния. Они счастливы.

— Но ты-то заметил.

— Я?.. Никита, ты отличный софист. Ты... — Модест запнулся. Он, всерьез распалясь, забыл, что хотел сказать. Пауза затянулась. Он покраснел. — Когда мы с тобой у вас в комнате спорили, тебе нечего было ответить, по существу — нечего!.. А сейчас ты просто применяешь недостойные увертки.

— Почему увертки? Ты говоришь, что ты баран. А я говорю, что я — не баран. Вот и все. Если это считать недостойными увертками, значит, у тебя тоже увертки.

— Да мы-то говорим совсем о другом!.. О том, что порядки у нас, да и вся наша система ни к черту не годится!

— Это твое сугубо личное мнение. Не пытайся его выдать за всеобщую, абсолютную истину. Докажи.

— Я тебе доказываю. Открой уши.

— Ты пока ничего не доказал. Убеждаешь? — да. Но убеждать и повторять свою мысль, может, ты в нее и веришь, — еще не значит доказать. Мы с тобой разговариваем при свидетелях. Если у тебя есть веские доводы, выкладывай. Если ты меня убедишь, я это вслух признаю.

Валя с улыбкой смотрела на спорящих. Все ждали.

— Ну, хорошо... Выходит, то что ты со мной в прошлый раз согласился, — не доказательство...

— Не было этого.

— Да как это не было!.. Я тебе тогда доказал!

— Не было этого, — повторил Никита. У присутствующих начал пропадать интерес к спору: всегда труднее слушать другого, чем говорить самому. Было ясно, что Модест не способен уже собраться как следует с мыслями. — Нет, ничего ты мне не доказал ни в прошлый раз, ни в нынешний. Кроме одного: что твое мнение именно такое. Но если бы даже оказалось, что ты прав... что наша система ни к черту не годится — покажи мне лучшую. А свобода... нет и не может быть полной свободы. Да и не нужна нашему Ивану, Василию, Петру или Модесту никакая свобода. Это мы только поболтать так можем. Но если, не дай Бог, вдруг однажды наступила бы эта самая полная свобода, — через неделю нам бы всем жрать нечего было. С голоду все передохли!..

Под всеобщий хохот, к которому присоединился и Модест, — Никита с невозмутимым видом откусил конфету и, еще сильнее нахмурясь, поднес чашку ко рту и в два глотка допил остывший чай.

— Молоток, Никита!.. Юморист!.. Комик!.. Софист!.. — воскликнул Модест. Женя подумал, что спору конец, что, наоборот, «старик» Никита обратил в свою веру языкастого Модеста; но тут же оказалось, что он ошибся. — Полная свобода, конечно, не бывает... Но давай ты на минуточку вообрази... я — очень коротко, пожалуйста, послушай меня внимательно... Вообрази, что и без свободы слова, без свободы печати, с нашей однопартийной системой, с нашей некритикуемой и неконтролируемой, неподотчетной центральной властью — мы с тобой, ты и я, отлично живем...

— Здесь и воображать нечего. Все так и есть. Отлично живем...

— Погоди. Я продолжу...

— Я только одну поправку сделаю, — перебил его Никита. — Ты выражайся точнее. Ты опять говоришь, что у нас нет свободы слова и печати — это не так. Почитай газеты. Критикуются и министры, и... кто хочешь. Ты можешь любую критику написать, и ее опубликуют, если, конечно, она не направлена во вред народу и партии. Если твоя критика стоит на партийных позициях — пожалуйста: никто ее не запретит.

— А кто решает? Во вред или не во вред?

— Партия.

— Ерунда! — с возмущением — не сказал, а почти крикнул Модест. — Верхушка все решает. И все только для своей выгоды решает!..

— Ну, ты говоришь: верхушка; а я говорю: партия, — сухо возразил Никита. — У нас руководство и рядовые члены — всё едино.

— Ладно!.. Не перебивай меня!.. Итак, несмотря ни на что, мы с тобой отлично живем. До тех пор, пока чего-нибудь не случится. Ну, мало ли, ты попадаешь в какую-то неприятность — случайно, глупо... попадаешь. Каждый человек, самый тихий, помимо воли может запросто загреметь: все мы ходим под мечом.

— Если сам не лезешь на рожон... не хочешь попасть в неприятность... Как же ты попадешь в нее?

— Ну, погоди... Ну, попадешь... Любой человек может попасть. Это ясно, как дважды два четыре.

— Не согласен.

— Да согласись, — сказал Никите Женя. — Пусть он продолжает.

— Я так не могу, — сказал Никита, — когда я не знаю, зачем ему это надо. Черт его знает, куда он клонит!

— Вот если ты загремишь несправедливо и захочешь доказать свою правоту, получится у тебя? Ни за что не получится!.. Потому что если на тебя ополчится власть, у тебя не будет точки опоры для приложения твоих доказательств. Ногами не на что будет встать. Ты пойми... свобода печати, свобода слова — это липа. Это опять-таки организуется централизованно, сверху. И, как и всё, делается для того, чтобы создать какую-то видимость чего-то, чего на самом деле нет. А ты, как бедный-бедный отверженный, будешь страдать до скончания века. Локти кусать. А ничего не сделаешь... Не дадут тебе сделать. И пожаловаться будет некому — потому что все пути-дороги замыкаются на ту же власть, а она никому не подконтрольна. Потому-то земля наша только слухами полнится, а точно никогда ничего не знаешь. Зато у них, там... с их страшными пятнами, капиталистическими язвами и прочая-прочая — самый последний ублюдок, какой-нибудь убийца, присужденный к смертной казни, и тот найдет газету, журналиста или что-нибудь вроде благотворительного общества — нам это и во сне не снилось!.. диким кажется — и выскажется во всеуслышание. Вот где, действительно, все открыто и явно.

— И тут же его помилуют? — с ехидством спросил Никита.

— Нет, зачем?.. Конечно, если он не виноват и это докажут, — помилуют...

— То-то Сакко и Ванцетти на электрическом стуле сожгли.

— Как и что там, мы не знаем. Но Сакко и Ванцетти, виноваты они или нет, были признаны преступниками и осуждены. И на весь мир прогремели!.. А если ты загремишь — тебя сгноят и об этом даже твои папа с мамой не узнают!..

Он вдруг умолк, посмотрел на Никиту и быстро отвел в сторону виноватые глаза.

— Ну, ничего, ничего, — возразил Никита, — у нас невиновного человека не засудят. Советский суд — не в пример американскому или английскому. А что про убийцу и газету ты говорил, так это из жажды сенсаций и наживы. Чего хорошего? Я не понимаю. И слава Богу, что у нас этого нет, еще не хватало, чтобы какой-нибудь выродок на страницах газеты свободно мог высказываться. Идиотизм!

— Американец может свободно покупать нашу «Правду», даже сделать годовую подписку... А у нас их радиопередачи намертво глушат — что ты скажешь?

— А зачем нам их передачи?

— А им зачем наши?

— Это их дело, — сказал Никита.

— Ну, вообще... с тобой говорить — одно удовольствие!..

— Совсем ни к чему, чтобы они на нас свою диверсионную пропаганду распространяли.

— Но если у нас так все хорошо, а у них так все плохо — чего ты боишься?.. Зачем тогда глушить?

— Я ничего не боюсь. Просто у нас еще есть люди, которые не доросли до понимания истинного положения вещей в международной обстановке. Нам совсем ни к чему ненужные брожения мозгов, паника, недоверие. А эти радиоголоса очень хорошо умеют подливать масло в огонь: денежки им недаром платят. И, наверное, тоже не дураки там сидят, умеют накрутить... А доверчивые и не до конца сознательные элементы, вроде тебя, вполне могут начать шататься и...

— И бедное наше государство от этого рассыпется? — также с ехидством заметил Модест. Он рассмеялся. Присутствующие сидели молча и с серьезным видом, почти мрачно слушали спор. — Ты, наверное, всем доволен?.. Я имею в виду не международную обстановку, черт с ней!.. надоела!.. А что в трамвай не влезешь и не вылезешь? вон пуговицы у меня на пальто постоянно будто откусывают. В магазине все паршивое, залежалое, да ничего нет, а очереди дикие... Все правильно, ты считаешь, хорошо и распрекрасно?

— Да нет. Просто опять ты, друг мой Модест, с ног на голову переворачиваешь. Ведь все те трудности обязательно увязаны с международной обстановкой. Армию нам содержать надо? иначе нас съедят? С этим спорить не станешь?.. Так. Сколько с сорок пятого года прошло? Девять лет. Это учитывать надо?.. Какие разрушения немец причинил?.. Во-от как просто оказывается все объяснить. Но почему-то мозги у некоторых из наших людей дырявые, самое очевидное не помнят, забывают.

— Надоело слушать про немецкие разрушения и про войну!.. У них тоже были разрушения. Германия вообще вся была разрушена. Ну, и посмотри, что делается в восточной Германии, а что в западной. И армию они содержат и технически оснащают не хуже нас. Все эти разговоры — только чтобы прикрыть наше уродство!.. Ты веришь, верхушка и рядовые люди едины, а ты посмотри, какие у них баснословные льготы: свои магазины, свои дачи, с прислугой к тому же... да, да, со слугами, горничными и поварами!.. А мы с тобой в общую столовку ходим?.. Вот если бы они жили, как мы, — ездили на трамваях, а не на своих персональных машинах, ходили в обычный магазин — вот это, я понимаю, было бы справедливо! Честно! по-коммунистически!.. А так одни красивые слова, чтобы прикрывать ими дурные дела. Зачем одним такие льготы, а другим... Уборщица в месяц четыреста рублей получает. Хороший токарь семьсот-восемьсот рублей получает; и у него нет своей машины с шофером... бесплатной дачи, шестикомнатной квартиры. Я считаю, что льготы верхушки — основное наше зло. Им плевать на нас, потому что у них все есть и им хорошо! Их не заставляют торчать по полчаса на морозе в ожидании трамвая или в очереди в магазин за тухлыми почками!.. А когда трамвай подойдет — попробуй еще сядь в него! Что? нечего сказать?..

— Не знаю, что и сказать тебе.

— А ты честно скажи. Недаром ты у нас член партии, — с иронией в голосе закончил Модест.

— Ты думаешь, у руководителей такая сладкая жизнь? У них ответственность. Они вкалывают двадцать четыре часа в сутки. Решают важные государственные вопросы. И правильно, что их освобождают от бытовых мелочей. Чтобы они могли без помехи заниматься важным делом. Мы с тобой можем потолкаться в трамвае, пообедать в столовке. А руководитель не должен на это тратить время. У них там дикий труд. Работа на износ.

— Не смеши меня.

— Может, начальство, — спросил Фурсенко, — если они на машинах ездят и в особые магазины ходят, — не знают ничего про нашу жизнь и про... порядки?

— Ерунда, — сказал Модест. — Неужели в тысяча девятьсот пятьдесят... пятом уже теперь году можно еще верить в доброго царя-батюшку, который не знает... которого окружают злые министры, обманывающие его!

— Царь по наследству становился им. А у нас демократия. Даже ты можешь стать в числе руководителей — если заслужишь того, — сказал Никита Модесту.

— Хороша демократия, — сказал Модест.

В комнату вошел отец Вали.

— Потрясли немного устои? — спросил он с спокойной усмешкой. — Извините, слышал кое-что нечаянно. Уж очень вы энергично высказывались. Это хорошо. Я не собираюсь в своем доме поддерживать критику советской власти. Но, как хозяин, не стану никого ни опровергать, ни поощрять. Позвольте мне лишь относительно одного предмета, который живо задел меня, сказать вам мое мнение. — Он прошелся в задумчивости по комнате, остановился, стараясь никого не смущать своим взглядом, однако, чаще, чем на других, его глаза обращались к смазливому и привлекательному лицу Фурсенко: возможно, он его принял за главного спорщика, Женя вдруг подумал, интересно, за кого именно, за Модеста или за Никиту. — Льготы... Льготы у одних, и отсутствие льгот у других. Здесь верно кто-то из вас возмущался льготами. И верно другой товарищ возразил ему, что государственному деятелю не следует тратить время, силы и мозги свои на мелочи повседневной жизни. Но я вам скажу, что проблема гораздо глубже и серьезнее. Как я понимаю, с вопросом льгот меньшинства — а ведь руководство страны это именно меньшинство — применительно к нашему социалистическому обществу появляется оттенок чего-то такого, что очень далеко от социализма; неразрешимая, трагическая даже ситуация. Вот в этом первая серьезная проблема. Следом за ней вырастает другая. Если развращающее влияние льгот способствует проникновению в руководство определенного процента случайных, рваческих элементов, что подтверждается известными нам разоблачениями взяточничества и злоупотребления служебным положением, — то такое же развращающее влияние распространяется во всем обществе. Где шатаются устои нравственности, там все заканчивается прахом. Религию мы упразднили. Веры в Бога мы не имеем: мы атеисты. Взамен у нас есть вера в социализм; но что же будет, если этой вере дать пошатнуться? Я подчеркиваю, ситуация трагическая, появляются нравственные и идеологические проблемы, которые я рассматриваю как мины замедленного действия, подложенные под самую основу нашего общества. Представим себе некоего Х, получающего, к примеру, пятьсот рублей в месяц, и Y, получающего тысячу пятьсот рублей; но оба они не имеют доступа к льготам. А также представим какого-нибудь Z, получающего тоже тысячу пятьсот рублей, но, в отличие от X и Y, в любое время могущего отщипнуть от запретного для них пирога. Ну, что касается Х, он ест свою кашу с комбижиром, перед кашей выпивает стопку перцовки и спокойно работает, выполняет свое предназначенье — пока не знает об Y и Z. А вот у Y кругозор уже пошире, он и об Х знает, и о Z ему известно. Он страшится перейти со своего уровня на уровень Х, ради исключения этого, если он человек не очень добропорядочный, способен на любую подлость; он и завидует Z, и подмечая только внешние притягательные какие-то проявления, тянется за ними изо всех сил, и опять-таки готов на любую подлость, махинации, спекуляции, вплоть до преступления, предательства Родины и чего хотите... но уж дальше, кажется, некуда... Так вот, когда вчерашний Х, а сегодняшний Y поднимается на такой средний уровень, он становится потенциально опаснейшим врагом окружающих его людей — сотрудников и даже домашних его, а в пределе — всего государства! Да. Сейчас, когда к нам стало ездить больше иностранцев и мы чаще и больше посылаем наших граждан за рубеж, — мешок Деда Мороза оборачивается страшным злом и испытанием, через горнило которого далеко не всякий пройдет невредимым и чистым... И при этом материальное стимулирование в нашей нынешней жизни ликвидировать нельзя, напротив, его надо развивать и внедрять повсеместно; если нас с вами что-то и погубит, так это отсутствие инициативы, уравниловка... нет, не только отсутствие инициативы, а нежелание ее, и, по причине уравниловки, практика уклонения от ответственности, отпихивания и перепихивания. Вы, молодежь, через десять-пятнадцать лет будете поставлены перед необходимостью принимать решение, тогда уж кто-то из вас станет руководителем. Что ж, друзья, веселитесь. Не буду вам больше задуривать голову. Она у вас, как говорят многие наши иксы, опосля успеет разболеться.

Он повернулся и вышел так же внезапно, как за десять минут перед этим вошел в комнату. Модест и Никита больше не спорили. Валя поставила симфонию Бетховена, но еще не закончилась первая часть, как Виктор, поддержанный валиными подругами, стал просить ее заменить симфонию на танцевальную музыку.

— Ну, если это скучно, хотите «Интродукцию и рондо капричиозо» Сен-Санса? — спросила Валя.

— О... Великая вещь. Я когда-то слышал, — сказал Модест.

Но так как Виктор и подруги решительно возражали, ни Модест, ни Никита, ни Женя не стали с ними спорить. Женя в глубине души и сам хотел, чтобы начались танцы. Он вспомнил Сергея со свадьбы дяди Матвея и как он был у Сергея в гостях и заблудился в огромной квартире и как в отдельной физкультурной комнате висели кольца — в то время их не было даже в школьном спортзале; он его встретил в коридоре МГУ, Сергей тоже учился, но на юридическом.

Женя не смог не отметить деликатности очкастого Модеста, как тот в разгар спора, нечаянно задев больное место Никиты, смутился и умолк, потому что Никита вырос в детдоме, он не имел ни папы, ни мамы.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100