Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава десятая

Когда он проснулся, в сарае было жарко, почти душно. Дверь была открыта, и в прямоугольном проеме виден был ослепительно-яркий, солнечный свет, а здесь, внутри, все смотрелось в полумраке, словно бы вечерние сумерки притушили все краски и полутона.

Он посмотрел на часы: около одиннадцати.

Вошла Юля, и он сразу все вспомнил.

— Доброе утро. — Она сказала весело и бодро, подошла и села на кровать к нему, наклонилась. Он быстро сел, отстранив ее, встал и пошел на двор. Глаза его не смотрели в ее сторону. Зажатый и душой, и мышцами, скованный, будто на него напало что-то вроде чувственного столбняка, — казалось, нет силы, способной разомкнуть его губы, чтобы выдавилось из него хотя бы одно слово. Она крайне неприятна была ему. Он сейчас больше всего на свете хотел очутиться в Москве, вдали от нее, а не в этом Пестове, где они вдвоем и поневоле должны — обязаны — общаться, все равно что в принудительном заключении, в тюрьме: так он чувствовал. Он вернулся в сарай взять расческу и закончить туалет, раздумывая, не бросить ли к чертям собачьим все и сняться с места, и укатить немедленно, не откладывая, в Москву. — Юра, ты почему такой?.. — Она жалобно смотрела на него. — Ты даже совсем не смотришь на меня... Юра, ты живой? Живой, только не разговариваешь?.. Да?

Он не смог удержаться от улыбки, но все еще глаза не могли прямо остановиться на ее лице, встретиться с ее глазами.

— Ладно. Черт с ним со всем!.. Раз уж заехали сюда, до вечера останемся... Пойдем плавать. — Он говорил сухо, без подъема, внутри неколебимо спокойный, мог говорить, и не говорить, если бы не захотел, — вот когда самоконтроль вступил в действие безо всяких усилий с его стороны.

— А ты хотел не остаться? — Она приблизилась, положила руки ему на плечи и лицом прижалась к груди. Он, чтобы не стоять как истукан, обнял ее. — Поцелуй меня... Как тебе не стыдно так меня расстраивать. Знаешь, как я переживаю, оттого что ты так недобро... так... Даже не смотрел на меня. Эх, ты... — Постепенно оттаивая, он все горячей обнимал ее, их поцелуи становились живыми и горячими. — Она внезапно высвободилась из объятий, говоря весело: — Проспали, да еще день теряем. Надо быстро собираться. Зачем мы приехали? Соня, пока ты спал, я нам завтрак приготовила. Ну, поцелуй меня... — это чтобы не обидеть его легкостью своего отрыва, он все понял, но он уже прощал ей, будь его воля, он бы целый день не разнимал объятий, — ...как следует, в последний раз. Поедим и быстро уходим...

Она говорила бодро, весело, заражая его радостным настроением.

— Ладно. Не будем плесневеть, — сказал он. — Я договорюсь с лодочником.

— Вот здорово! Я очень люблю кататься на лодке. Я буду грести. Хорошо?

— Еще чего. Не женское дело.

— Ну, там посмотрим. Неизвестно, дадут лодку? Ты мне почему-то второй день подряд противоречишь.

— Весь мир наш из противоречий. — Юра ел хлеб с сыром, запивая горячим молоком, макая в него кусочек сахара. — По церковным представлениям, если Господь Бог создал, предположим, жадность в человеке, или злобу, то бороться, преодолевать эти свойства, казалось бы, грех, потому что получается, что ты идешь как бы против установления Божьего... Ты давай вон наливай себе, пей. Говорят, полезно с утра: улучшает цвет лица молодым девушкам. Омолаживает.

— Ф-фу... Напилась.

— Еще один стакан ты должна выпить, — непререкаемым тоном произнес Юра. — Ну-ка, быстро... Кстати, я тоже терпеть молоко не могу. А пью. Ты возьми с хлебушком... Да, о чем я?... Господь Бог создал, может быть, и злобу — и стремление человека к ее преодолению. А для чего?.. Грангилье говорит, что в том, что мир сотворен греховным и эгоистичным, и в том, что человек должен стремиться к тому, чтобы не быть эгоистом, — нет противоречия. Нет в этом стремлении и чрезмерной гордыни: Бог сотворил так, а человек желает превысить предел, Богом предусмотренный... Нет гордыни, потому что Бог Сам возжелал этого. Именно возжелал. И Он сделал так, чтобы был... я точно не помню, но смысл... чтобы был простор для постоянного совершенства и возвышения и чтобы душа отдельного человека устремлялась к достижению Божественного идеала, а не плесневела в праздности.

Напряженно нахмурив лоб, она смотрела на него отрешенным взглядом, и он видел, что она старается понять. Потом лицо ее просияло, она коснулась его руки нежным прикосновением, и в глазах ее появилось то выражение, какое он любил больше всего, он назвал бы его радостным восхищением, почти преклонением перед его умом и знаниями, и все это предназначалось ему.

— Идем?

— Надо бы убрать.

— После уберем, — возразила она.

— Ну, минутное дело... Косынку бери.

— Зачем?

— Бери, бери. Такое солнце, не хватало, чтобы ты получила солнечный удар... Несмышленная ты, просто жуть.

— Ой, как ты мне надоел. Командует и командует.

— То ли будет, если будет, — весело сказал Юра. — Аналогичный случай был с нашей коровой Машкой.

— Это что такое?

— Шутка — из запасов комсточетыре.

Она покачала головой. Он был старше всего лишь на два года, но столько уже видел и знал, ей казалось, он обладает жизненным опытом, в сравнении с которым окружающие ее в основном мальчики и девочки — неразвитые подростки. Она подчинялась ему с удовольствием.

— А Зверев такой эгоист, такой незаботливый... Его ничего, кроме собственных дел... кроме учебы, не интересует. Он бы и не догадался, что кому-то нужно косынку от солнца, разве только самому себе ему надо было. — Юре приятно было слышать. — И совсем он неумный... Ты умнее его в сто раз!

Они взяли лодку и часов до шести вечера плавали по водохранилищу, набрали в заросшей заводи на противоположном берегу лилий и камыша, Юра очень любил эти бархатистые, коричневые столбики наверху стебля, приставали к берегу и купались, он сидел на веслах и не отрываясь глядел на нее на расстоянии вытянутой руки, впервые разглядывал так близко и подробно почти раздетую, в купальном костюме, она смущенно ерзала на скамье и, наконец, попросила его не глядеть так настойчиво, он усмехнулся, отвел глаза, но украдкой снова и снова старался подробно рассмотреть ее грудь, живот, ноги выше колена, не то чтобы наслаждаясь этим занятием, но испытывая тайное удовлетворение всякий раз, как она смущенно вздрагивала под его взглядом.

Они приплыли назад похуделые от голода, с обгорелыми, красными плечами и лицами; вместе с ними причалили две лодки, и пассажиры там смотрели на них насмешливо, с каким-то ехидством. Ну, черт с вами! со злостью подумал Юра, усталый и голодный, они показались ему старыми, любовь, молодость прошли для них. «Пусть завидуют». Была суббота, и заметно прибавилось отдыхающих.

Поздно вечером, подойдя к ее дому, они зашли в соседний двор, сели в темноте на скамейку. Под конец холодное отчуждение возникло между ними. Он продумывал одну мысль и сделался молчаливый. Юля тоже поскучнела, когда ее опущенная голова поднималась и глаза взглядывали на него, в них стояли слезы. Но он ничего не замечал.

— Я тебе, знаешь, хочу сказать... Мы часто теперь видеться не сможем.

— Почему?

— Скажем, какой-нибудь день в неделю один раз. Но...

— Почему, Юра?

— Я должен работать. У меня работа. Я ничего не делаю, а после двух-трех дней перерыва пропадает настрой... все теряется, надо заново начинать. Тебе ясно?.. А так ведь я хожу, день за днем... так ничего не сделаешь. Время впустую проходит. — Ему до боли жалко было лишаться ее, но он твердо решил работать, каникулы, свобода от учебы предоставляли все возможности, когда же еще работать? «Пусть не видит, как мне больно. Только бы она этого не заметила. Только — не выдать себя. Сдержаться». Ему хотелось обнять ее, получить поцелуй.

Она терялась в догадках, что он сейчас думает о ней? что он чувствует? Неужели все ему надоело? Господи, неужели я ему надоела? Вдруг он думает, что я глупая и недостойна его?

Он услышал, как она всхлипнула.

— Ты совсем меня не любишь...

Сердце перевернулось от жалости, он притянул ее к себе. Она, не сдерживаясь, зарыдала. Она не просто плакала, то был потоп, Ниагарский водопад. Она припала лицом к его груди, и через секунду рубашка его промокла насквозь, а еще через полминуты соленый поток растекся по его телу, намочив ему и грудь, и живот. Он пытался целовать ее глаза, утешал, говорил такие ласковые, теплые слова, что сам расчувствовался и растаял окончательно, и готов был капитулировать полностью.

— Юля... Юля, мы иначе придумаем. Ну, погоди... ну, будь разумна. Не плачь... Родная. — Она хотела улыбнуться, а слезы продолжали течь обильно, заливая ей лицо; он никогда не предполагал, что можно выплакать столько слез, для него это была бы, по-видимому, пожизненная норма. — Мы придумаем. Ну, давай совсем не расставаться, с утра до вечера, каждый день. Хорошо? Согласна? Разве тебя мое предложение не радует? чего ты плачешь?.. Мы вместе придумаем, как сделать, чтобы я все-таки работал. Как ты скажешь, так и будет. Я, правда, больше люблю ночью сидеть, когда все спят, часов с одиннадцати и до четырех, или вообще до шести-семи. Но могу попробовать утром, в первой половине дня. Как решим. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она всхлипывая, но уже спокойнее. Слез поубавилось. Он своим носовым платком, потому что у нее не было, стал вытирать ей лицо, она шмыгнула носом, взяла платок и сама приложила его к глазам, к щекам, к носу, провела под подбородком. — Ты забудь, пожалуйста. Я больше никогда так не буду. Что-то, я не знаю... нашло на меня. Много лет не было...

— А что, в детстве было?

Она не ответила, шмыгала носом и промокала, вытирала себя его платком.

Когда они расстались, метро уже не работало. У него не было денег на такси, и он от Красных Ворот пошел пешком через Комсомольскую площадь, через Сокольники, по Стромынке, здесь ему повезло сесть на запоздалый трамвай, который довез его до Черкизовского круга.

Уже на другой день он с грустью и нежностью вспоминал, какая она маленькая девочка и несмышленыш и как приходилось о ней заботиться, под конец ему это как будто надоело, а сейчас не хватало этого и неудержимо тянуло к ней.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100