Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава двадцатая

Во дворе приятели ему оставили треть яблока. Они продолжали разговор о литературе.

Женя с удовольствием жевал ароматное, свежестью пахнущее, сладкое как мед яблоко.

— И Лермонтов, и Чехов, и Лесков плакались, — говорил Юра, — на свою горькую судьбу. В предисловии к «Герою нашего времени» Лермонтов пишет, что на Руси публика до того дурно воспитана, простодушна, неразвита... что самая волшебная сказка может быть принята за реальность, и автора могут казнить за оскорбление чьей-нибудь личности. То же самое Бальзак где-то говорит о Франции. Всюду и всегда одно и то же. Цензура бдит и мешает, писатель продается... или спивается и лезет в петлю. Или подыхает под забором: мне мать моя всю жизнь обещала такой конец, со мной так и будет. Вот послушай, я выписал: «Довольно людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие лекарства, едкие истины. Но не думайте, чтоб автор имел гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества!.. Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж Бог знает!»

— Лермонтов?

— Да. Чехов, когда его громили за «Огни», — точно, потрясающе!.. Слушаете? «Толпа думает, что она все знает и понимает: и чем она глупее, тем, кажется, шире ее кругозор». Сила?!.. «Художник должен быть... только беспристрастным свидетелем... А делать оценку ему будут присяжные, то есть читатели. Мое дело только в том, чтобы быть талантливым, то есть уметь отличить важные показания от неважных».

— Умный человек был Чехов. А сейчас есть умные писатели?

— Леш, ты должен бросить свою лень и написать повесть.

— И запереть в сундук? Ты — особый случай. Ты обязан творить дальше. Может, времена поменяются... Конечно, нужно дьявольское терпение и мужество.

— А лучше, если у тебя есть талант, а ты его зароешь в землю? Пиши повесть, Леша.

— Не могу уже взяться за это дело. Исчезли навыки.

— Так быстро?

— Год... Сказать свое слово в литературе... чтобы стать явлением — как Хемингуэй или Лермонтов — мне не дано. Да и не дадут сегодня. А быть рядовым серым пьянчужным живоглотом, мусолящим белиберду — тошно. Я лучше буду делать другое дело.

— Леша, напиши повесть.

— Пропади она, литература!..

— Чтобы не отбить себе руки, не замахивайся на тысячу страниц. Ограничь кусок страниц на сто. Сядь и напиши... Напиши, Леша.

— Я буду охотиться, делать чучела. А в свободное время работать каким-нибудь прорабом — за кусок хлеба и бутылку коньяка: так честнее.

— И все-таки ты будешь писать, обормот! Ты не можешь не писать, если однажды начал, попробовал, какой вкус у творческой работы. И у тебя получалось — хорошо получалось.

— Братцы, — сказал Алексей, — поехали гулять. Когда я еще теперь окажусь в Москве?.. Я плачу за все. Деньги есть. Я вас приглашаю. Юра, звони жене. Заедем за Верухой и идем веселиться. Вы, местные, указываете маршрут... Поехали в парк Горького? — давно мечтал прокатиться на чертовом колесе. Едем?

— Я не знаю, — сказал Женя.

— Какие у тебя дела? — спросил Алексей.

— Никаких.

— Тогда о чем думать?.. Чего ты бледный, Женя? Как снежная тундра. Ты потерял спортивную форму?

— Давно не отдыхал.

— А что на носу?

— Фурункул.

— У тебя не нос — а фонарь прирос.

— В последний день отправили на пост, потому что уезжаем и на гражданке отдохнем, а тем, кто остается, еще год пилить. А у меня была температура за тридцать восемь. Но все равно отправили, и я не спорил очень-то... по глупости. Промерз... свалился совершенно: такую штуку напоследок сыграли со мной в армии.

Они заехали за Верой, женой Алексея. Юля ждала их на выходе метро Парк Культуры. Чучельник купил две бутылки массандровского портвейна. Они съели фруктовое мороженое в бумажных стаканчиках, а затем пили из этих стаканчиков вино. Из парка поехали вечером к Юре и Юле, и чучельник снова купил три большие бутылки марочного вина. Он был как добрый дядюшка, приехавший из богатой Америки, катал всю компанию на чертовом колесе, кормил пирожками, ему нравилась его роль, и он никому не позволял отнять ее у него.

— Ты на стипендию живешь, — сказал он Юре тихо и мягко, когда тот достал деньги. — Не возмущайся. Начнешь зарабатывать, встретимся — тогда будешь ты платить.

Глаза у Юли светились удовольствием, она радовалась развлечению. Вера молчала, погруженная в себя; живот ее заметно выдавался вперед. Женя подумал: «Это ее любил старик Никита... и спился из-за нее».

Он не мог наглядеться на московские улицы и площади: все выглядело по-новому красиво и радостно. На какое-то время он забыл о потерях и огорчениях. Двоюродная сестра и муж ее, друг детства, и давний приятель по Университету — были приятны, с ними он себя чувствовал легко; настоящее казалось прочно, надежно, заботы о будущем, благодаря этому, исчезли.

В комнате у Юры и Юли его неприятно поразил холостяцкий беспорядок, не было той чистоты, семейного уюта, к каким он привык у себя дома. Ему не понравилось, что Юля, вместо того, чтобы поставить на стол тарелки и вилки, схватила грязные и побежала на кухню мыть их; в это время Юра собирал со стульев и дивана разбросанные вещи, свернув комом, впихнул их в гардероб, из которого пахнуло затхлостью. Что это, подумал Женя, лень или нечистоплотность, или то и другое? Вот тоже странная пара, непонятно, почему она вышла за него, но при таких ее хозяйственных наклонностях веселая жизнь ему обеспечена — несчастный Щегол.

Он ушел поздно вечером, на улице остался один, и сразу улетучилось легкое и радостное настроение; мрак обступил его снаружи и окутал душу его.

«Никакого просвета, подумал он. Так продолжается несколько лет. До каких пор? навсегда?

«Нет! надо сбросить эту паутину!

«Все будет у меня!.. Все!..

«Все хорошо будет».

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100