Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава двадцать первая

Перед уходом Жени пришел Зверев, тезка чучельника, он был ошарашен присутствием взрослых и солидных мужчин, беременной женщины; стакан вина развязал ему язык.

— Я уникальный человек, — сказал Юра.

— О, да... Ты... конечно, — сказал Зверев.

Чучельник смотрел на Юру с снисходительной насмешкой — без издевки.

— В чем же твоя уникальность, Юра?

— Оказывается, я не обращаю внимания на женские наряды, а замечаю лишь те из них, которые чем-либо напоминают мне Юлю. И получилось, что я всегда уверен, что новый фасон шляпы или покрой пальто изобретает моя жена, а уж после они распространяются по городу. Представляете? Сама собой во мне зародилась уверенность...

— Что ж, значит, ты сам себя сделал беременным, — усмехаясь, сказал чучельник. — Так только рыбы умеют, среди людей ни одному мужчине не удавалось... Но, кроме того, это значит, что ты хороший муж.

Тяжелый, без тени смущения, взгляд его остановился на Вере, а затем переместился поочередно на Юру, Юлю, Зверева. Юра произнес так же неспешно и солидно, чувствуя себя твердо, уверенно, как чучельник, но воодушевление уже понесло его:

— Завистник ты, Алексей, ужасный. Титов... то бишь Женя Корин — из моего матраца вату не таскал. А ты таскал. Он умеет радоваться удаче ближнего. Чем выгодно отличается от тебя.

— Женя Корин обладает множеством хороших человеческих качеств. Что с ним происходит сейчас? Ты не знаешь? Он стал другой человек... унылый. Раньше такой бодрый, энергичный... В нем нет спокойствия, как будто он ждет, что земля у него под ногами начнет перемещаться.

— У него перед армией была девушка, они лет пять-шесть дружили. А она вышла замуж.

— О, вон оно что... Понятно... Ну, и черт с ней! Такого человека, как он, не может временная неудача в любви... кратковременная — сделать непохожим на себя. Он должен преодолеть свою... потерянность...

— Я сам видел, как он восхищался игроком из вражеской команды... он ведь играл в футбол отлично... когда тот забил два гола и наша команда проиграла им. Я думаю, нужно помочь ему найти пару. Юля. Это по твоей части... И еще один уникальный случай. На улице у нас был Клепа, прозвище его. Пошел в армию, заделался сержантом, и какой-то солдат его застрелил. В Свердловске. А Женька, когда служил в Забайкалье... им зачитали приказ о расстреле того солдата; но он тогда еще не знал, что убитый сержант — Клепа. Представляете совпадение?

— Не вижу никакого совпадения, — сказал чучельник.

— Налей еще по стакану, — сказал Юра, — прочисти мозги.

— Давайте выпьем за верных женщин, — предложил чучельник.

— За любимых женщин, — сказал Зверев.

— И за верных мужчин, — сказал Юра. — Вообще за верность.

— Тебе тоже налить? — спросил у Веры чучельник.

— Немного-немного. Я хочу поддержать такой славный тост.

— Молодец! — Юра обнял ее за плечи. — Вообще за хороших людей. Среди завистливой, расчетливой массы их меньшинство. Как в анекдоте, когда сгорел дом, а сосед говорит: «Я не радуюсь... но приятно...» За Женю Корина — чтобы ему улыбнулось счастье: он редкостный человек!.. Юлен, может, с Ленкой Михалевой его познакомить? А? Устроим на ноябрьский праздник им встречу. Как считаешь, Леша?

— Он ей может не понравиться, — ответил Зверев.

— Женька ей не понравится? Ну, ты даешь.

— Тонька с мужем сейчас развелась... — сказала Юля.

— Нет уж, твоя Тонька... пусть пока отдохнет!.. Нам нужно что-нибудь посвежее.

Юля рассмеялась, но смотрела на него как будто обиженно.

— Он ушел в армию, — спросила Вера, — его девушка еще не вышла замуж?

— Да они пожениться должны были!.. Она ему обещала, ну, как водится, что будет ждать, глаз ни на кого не поднимет. Тьфу! гадина...

— Да, тяжело, — сказала Вера. — Хорошо бы ему не оставаться одному.

«А Никите было легко? с презрением подумал Юра. — Тоже мне, нашлась сочувствующая.

«Но, конечно, здесь другое, а там другое. Вера не виновата: она не любила его».

— Он не пропадет, — сказал чучельник.

— Он мне понравился, — сказала Вера.

— И еще один уникальный случай годовой давности.

— Вечер уникальных откровений.

— Сейчас узнаешь, обормот. Были мы еще с Юлей всего-навсего просто друзьями. Пошли в театр. После театра идем мимо коктейль-холла, теперь там кафе-мороженое... И бес меня дернул... Наваждение... Затащить ее туда. Денег в кармане у меня шиш с маслом, но хотелось мне протянуть еще время с нею. И хочется в кафе угостить ее чем-нибудь. А чем расплачиваться потом — с ужасом думаю, нечем; но как-то загоняю этот ужас в низ живота, мозги настраиваются и веду себя так, как будто все нормально. Маразм стопроцентный. Трезвый был, в здравом уме и... действительно, будто дьявол крутит. И признаться не могу ей, что у меня лишь пятерка: заело внутри, заклинило клапан. Аж вот тут в шее паралич какой-то чувствую. Ну, как вам нравится? Одна надежда: скромненько выбрать, скажем, по порции кафе-гляссе, и ничего больше. Тогда, может, на чай еще оставлю. Так нет. Официант подходит, дьявол меня под локоть толкает, оттуда на язык передается, я гляжу в меню, спрашиваю у Юли: «Это взять? это взять?» — и заказываю!.. Себе на погибель!.. Вы не представляете, я готов был провалиться сквозь пол — благо, на втором этаже — но, черт меня возьми, не проваливаюсь!..

— А что Юля? — спросил Зверев.

— Что она? Откуда она знает, что я идиот? и привел ее сюда, не имея денег!.. Обалденно!.. Словом, приносят счет...

— Наступает час расплаты? — сказал чучельник.

— Ха!.. Даже сейчас мурашки по спине.

— Ты очень восприимчивый.

— Впечатлительный... Отдаю ему свою пятерку и мычу, что деньги у меня в пальто, пойду принесу... Юля сидит, я иду вниз, в гардероб. В пальто у меня, конечно, кроме мелочи, ничего не было и нет. Смотрю на себя в зеркало и думаю, что делать. Прибегнуть к родителям? но туда-обратно даже на такси больше часа, а время позднее, кафе закрывается. Из знакомых никто близко не живет. Что делать?

— И ты оставляешь ее там, а сам сматываешь преспокойно удочки, — сказал чучельник.

— Достаешь, — сказал Зверев, — из кармана шестизарядный браунинг, стреляешь в люстру, свет гаснет, ты бьешь официанта рукояткой по макушке, он падает, хватаешь за руку ее, и вы оба убегаете под вой полицейской сирены.

— Ай, молодец, — сквозь смех сказал Юра и стукнул его одобрительно по спине. — Сила!.. У тебя талант!

— Я сижу, — весело сказала Юля, — а он стоит рядом со мною, как часовой, и глаз не спускает.

— Ты думала, тебя арестуют? — спросил Зверев.

— Я даже и не подумала ничего. Но я поняла, что официант подозревает нас, что мы хотим убежать и не заплатить. И мне так смешно стало. А он стоит. Его позвали, а он не уходит... караулит...

— Значит, на Юру надеялась? — спросил чучельник.

Она смеющимися глазами посмотрела на него, и с любовью посмотрела на Юру, почувствовала неловкость, поерзала на стуле, и снова затихла, с интересом ожидая продолжения рассказа.

— Да, вот так. Главное, мне перед нею стыдно. Я бы от стыда умер, если бы она узнала, что я не в состоянии заплатить... Иду обратно, говорю официанту, чтобы он вышел со мной из зала, и как овца блею и мычу нечленораздельно, краснею и потею... А он, действительно, сразу догадался, у них глаз наметанный. Я ему паспорт предлагаю под залог, клянусь, что завтра к открытию рано утром у него будет мой долг — и с вознаграждением. Он паспорт не берет, начинает нудную бадягу, как же так, о чем я раньше думал. В общем, кошмарная сцена. Я басом прошу его, чтобы все тихо и тайно от нее. Ты ничего не заподозрила?

— Нет.

— А зачем, ты подумала, я его отозвал?

— Не знаю. Тебе надо было, и я в подробности не вдавалась.

Он тоже с любовью посмотрел на нее. Чучельник, Вера, Зверев молча наблюдали за ними, и у них у всех улыбка была на губах, и грусть в глазах, только на лице у чучельника и улыбка и грусть словно притушены были таежным, хмурым, невозмутимым выражением.

— Заминка вышла из-за того, что завтра не их смена: он не работал. В общем, оставил я ему в залог часы. И мы ушли. Через день я подъехал, отдал деньги, кинул пару рублей сверх. Вот так. Ты наши письма получил? — спросил он у Зверева.

— О, да — шикарное описание путешествий ваших.

— Хорошо практика прошла?

— Ум-гу... По женской части самым скромным проявил себя Корнилов. Насколько он отличился в драке с местными — блеск!.. настолько слабоватый в этом отношении. Птицын и Ульянов оказались самыми выдающимися. За единицу меры был принят Корнилов, считалось, что он только один раз... э-э... сдрючился. Так и говорили: один Корнилов, два Корнилова... Птицын за время практики сумел сделать восемнадцать Корниловых.

— А ты?

— Я, — потупив глаза, ответил Зверев, — девять. Вдвое меньше. Но у нас были и два, и три Корнилова.

— Так что ты в первом эшелоне? — заметил Юра. Подобный разговор в присутствии женщин немного покоробил его, особенно при Юле казалось неудобно; но он мельком заметил, разговор не смущает ее, и это не понравилось ему. Однако, гостям было интересно и весело, и он не пытался замять разговор, несмотря на отвращение, более того, воодушевление увлекало его участвовать и в этом разговоре.

— Мы животики надорвали, — сказал Зверев, — когда читали твое письмо, как ты в Днепропетровске бежал по улицам, после того как наелся арбуза...— Вот когда я находился на волосок от смерти. Как никогда!.. Я один съел арбуз килограммов... на пять. Представляете? И ни одного туалета по дороге. Такой район попался, что ни столовой, ни ресторана... Я погибал. Тогда я побежал на Днепр — на пляже... там всюду по берегу пляж... разделся и буквально без сознания бросился в воду!..

Громкий хохот гостей прервал его слова.

— Ох, ты юморист, Юра, — сказал чучельник.

— Тс-с. Тише, — сказал Юра, вытирая глаза. — Соседи спят, наверное.

Чучельник и Вера остались ночевать у них. Юра предложил им лечь на кровати — из уважения к интересному положению Веры. Но Вера отказалась, не захотела стеснить хозяев. Тогда ей постелили на раскладушке, чучельника уложили на сундуке, принадлежавшем настоящим хозяевам комнаты, которым Юра и Юля отдавали ежемесячно весомую плату. Чучельник, провертевшись ночь на жестком и коротком сундуке, встал утром в довольно хмуром настроении, и, как бывает иногда с людьми в чужом месте, чувствовал себя неуютно, был раздражен и спешил уйти отсюда.

— Твой сундук, Юра, еще хуже, чем голый песок. Я раньше думал, что жестче песка не бывает.

— Погоди. Куда тебе торопиться? Позавтракаем.

— Пойдем завтракать в ресторан, — предложил чучельник.

— Да Юля варит уже кашу.

— Кашу? — рассмеялся чучельник. — Какую кашу?

— Манную.

— Ох-ха-ха-ха... Чтобы я ел манную кашу? Юра, у тебя уже есть зубы. И пока что еще есть зубы... Когда не будет — ешь на здоровье кашу. Я хочу кусок мяса. Идем?

— Нет. Оставайся.

— Как хочешь. Мы уходим... Юра полюбил манную кашу, — рассмеялся снова чучельник.

«Если бы только насмешка — или только высокомерие, подумал Юра. Я бы смирился. Но и то и другое вместе — отвратительны... Господи! потрясающий прогресс во взаимоотношениях с человеком, с которым мы ели из одной миски и спали под одним одеялом...»

Ему хотелось пойти с чучельником в ресторан — и ресторанной пищи хотелось, и с чучельником побыть; но он вспомнил о делах, намеченных на сегодня: высокомерие Алексея придало им оттенок неотложности.

— Что ж, счастливо. — Он проводил гостей на лестничную площадку.

Пришла Юля. Все четверо попрощались. Чучельник торопился.

— Я тебе с Камчатки напишу, — сказал он, увлекая за собой Веру.

— До свиданья. Счастливо доехать. Вера, заставь его не лениться и писать мне. А ты пиши!.. — крикнул Юра, до конца соблюдая вежливость в интонации голоса и в выражении лица — вежливость и правила гостеприимства.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100