Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава тринадцатая

Он гордился, что в то время как все называли Илью — Дюка, он звал его Дюк — капитан Дюк; дело было не в упрямстве — ему так больше нравилось. Теперь, когда снова появился в обиходе писатель, не известный им раньше, — Александр Грин, он вдруг прочел у него именно такое имя, и именно в таком сочетании: капитан Дюк.

— Мне есть, отчего гордиться. А вы недотепы.

— Сам такой. Писатель, — усмехнулся ехидно Кольцов. — Много гонорара огреб? поставь чикушку, ты — писатель... А Алик мой... Да заткнись ты, Гриня, слушай. Алик мой отдал стихотворение в «Московский комсомолец», его скоро напечатают. Он теперь Саша, хе-хе... Девчонки к нему ходят, он мне говорит, ты меня Аликом не зови при них. Вот дает братан!..

— Саша? — хмуро спросил Гончаров и вдруг рассмеялся. — Я его встречу, за ухи надеру.

— Мы тебе шею намылим, — возразил Кольцов. — Точно?

— Нет, я с Гончаром не воюю, — сказал Морозов. — Мы с ним как братья.

Степа сидел с довольным выражением на тупом лице. Дюкин налил стакан чая и поставил перед Юрой; выскреб ложкой остатки песка из банки, взял и с хрустом разломил сушку на несколько сегментиков.

— Я нарошно зайду, когда его приятели, и стану звать его: Алик, Алик... Тоже мне выдумал — Саша, — сказал Дюкин.

— Он на стену полезет, — сказал Кольцов.

— Ничего. Малолеток надо воспитывать.

— Молоток, Дюка, — сказал Гончаров.

— Ну, Гончар, снова ты забыл, — сказал Юра.

— А-а. Да. Дю-юк... Извините, тити-дрити!

Славец протянул руку, но Илья раньше него успел схватить две последние сушки и положил их Юре.

— Хватит тебе. Пусть писатель подкрепится, чай ему не с чем пить. Ты наелся.

— Я Бобра встретил, — сказал Славец. — Грудь вперед...

— Да, а я сегодня встретил Катина, — перебил его Кольцов. — Пальто чисто драповое. Подбородок задрал. Зубы торчат верхние. Глиста была такая...

— Почти что не замечает, — говорил Славец. — Поздоровались, он...

— А теперь, — сказал Кольцов, — жирный стал, как свинья. Жир на роже сантиметров двадцать кругом. Я его, гада, еле узнал.

— ...еле цедит сквозь зубы, — продолжал говорить Славец.

— По роже ему надавать, мастеру, — сказал Морозов. — Я с ним тоже однажды встретился...

— А он что? мастер? — спросил Юра.

— Мишка? А ты не знал?

— Какой Мишка? — спросил Юра.

— Ну, Бобер, — сказал Славец, — он и есть Мишка.

— Ну, да? Я даже не знал. Бобер и Бобер всю жизнь.

— Он мастер спорта по ручному мячу, — сказал Морозов.

— Глупость все это, — сказал Гончаров. — Есть футбол, волейбол. Выдумали ручной мяч.

— А ты слышал, женщины в боксе начинают выступать? — спросил Морозов. — Скоро среди них первенство мира проведут.

— А по грудям не бить? — спросил Юра.

Степа хохотнул и стукнул его по спине, из стакана чай пролился на газету, покрывающую сундук. Юра быстро поставил стакан и ладонью стал сгребать лужицу от края. Дюкин сунул ему тряпку, достав ее, не вставая с места, с подоконника.

— Не бейте посуду, — сказал Кольцов. — Катин, у кого зубы ощерены... заливал мне, какие мировые проблемы искусства он в библиотечном институте решает. Хе-хе... Библиотечный... Проблемы... Я скромно стою, слушаю. Поддакиваю. А потом — блямс! Библиотечные проблемы, говорю, это как книги по полкам расставлять и пыль с них стирать? Я, говорит, на каком-то там культмассовом, что ли, факультете. А, говорю, это, значит, вас учат, как мышей ловить, которые книги грызут... Надо видеть его рожу! Он как стоял...

— У Титова мать в библиотеке, — сказал Славец. — Скажешь при нем свою шутку — он тебе рожу начистит.

— Скучно без него, — сказал Илья.

— У Катина, когда я сказал... у него челюсть...

— Он парень вот такой! Я его люблю больше, чем Длинного, — сказал Гончаров. — Обоих нет.

— Чего вас отпустили, Дюк, а Женьку держат чуть не до Нового года? — спросил Юра.

— Меня в институт поступать отпустили.

— А с нашего корыта в октябре всех начисто уволили, — сказал Гончаров.

Славец вспомнил, как провожали Клопа и в террасе стояла кадушка браги и он черпал из нее ковшиком. Гончаров не дал говорить ему: он хотел рассказывать о своем корыте, о шторме и женщинах, ожидающих на берегу. В компании не было главного — атамана, лидера; Длинный умел заставить их молчать, сосредоточивая внимание на себе, или же предоставлял слово кому-нибудь одному, если у того имелась интересная тема; при Корине разговор проходил более или менее упорядоченно, казалось, его присутствие привносит разумное начало. Юра давно уже и не пытался затронуть серьезную тему: он знал, что не будут слушать; поделиться подробно и обстоятельно можно было только один на один с Ильей.

Он подумал, глядя на Кольцова, правда или неправда, что он украл пять рублей. Чушь собачья!.. Когда я был в Коряжме, несколько человек зашли навестить моих родителей. После них пропала пятирублевая бумажка, на кухне, на газовой колонке водяного отопления. Тетя Поля грешила на Кончика: не понравился его наглый взгляд и усмешка.

Тетя Поля, мама, папа, все они были одинаковы — в их подозрительности для Юры проглянула омерзительность их представлений, отношения к людям: он до сих пор не задумываясь оправдывал тот грандиозный скандал, в котором излились его обида и возмущение и злость. Чтобы зайти к приятелю, уехавшему далеко на Север, к которому в такой момент испытываешь обостренную... нежность даже — и в его отсутствие украсть деньги у его близких, жалкую какую-то пятерку... для чего? Сто грамм? Две пачки «Беломора»... Нет, не может быть!.. Отвращение от этой мысли направилось на родителей, мещанство, мелочность, затхлое недоумие — они чуждые были ему полностью.

— Ну вас всех в туды-сюды!.. Я ухожу, — сказал Морозов.

— Иди, иди. Пора, — сказал Дюкин.

— Не споткнись по дороге, Гришечка, — заметил Кольцов, — а то охромеешь и не сможешь породниться с Титовыми.

— Валите все, — сказал Гончаров. — Тихо. К Дюке уже милицию вызывали соседи.

— А ты чего? — спросил Кольцов.

— Дюк, я останусь ночевать у тебя? — Юра снял пальто с гвоздя на стене, давая другим возможность достать одежду.

— Я тебя выпровожу в семь часов. Понял?

— Ну, и что?

— Мне надо уйти в семь, и дверь я закрою. На замок.

— Дюк, я, наверное, женюсь после Нового года. — Они укладывались спать. Илья лег на кровати, освободившейся после тети, — она получила квартиру. Юра устроил себе постель на сундуке, придвинув к нему две табуретки; чужая, непривычная обстановка действовала на него освежающим образом. — Знаешь, на ком?

— Ты приводил на пятое декабря?.. Двоюродная сестра Титова...

— Только не говори пока никому. Особенно Косому. Я не хочу, чтобы раньше времени знали.

Он еще долго говорил о планах своих, затруднениях; ужасался в шутку и всерьез тому, как переменится его жизнь, из самостоятельного, свободного человека он вдруг превратится в семейного, опутанного новой ответственностью, обязанностями, — пока не услышал идущее с кровати негромкое похрапывание.

Он рассмеялся и заснул с легким сердцем.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100