Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава четырнадцатая

Маргарита Витальевна Серова, вдова Романа Корина и мать Юлии, 21 января должна была пойти на работу, и никак ничего не получилось, чтобы не пойти: начальник отдела просил ее, она работала его заместителем, и вопрос, который хотел обсудить директор, находился полностью в ее ведении. А это был у нее сорок второй день рождения. Она работала в издательстве Госстатиздат. Работа ей нравилась — собственно, ничего другого в ее жизни не оставалось: небольшая компания старых знакомых, мирные развлечения, после смерти матери мелкие и крупные огорчения от дочери, которые она старалась не замечать, но они помимо воли портили ей настроение, а вплотную заняться воспитанием Юли, уходом за ней она так и не умела, все годы это делала мать. Отношения у них сложились как у двух подруг, но не совсем равноправные, потому что если Маргарита Витальевна хотела сбежать в театр и не было билета для Юли, она оправдывалась какой-нибудь выдумкой, и однажды Юля с отвратительным своим ухажером встретила ее на «Марии Стюарт» в филиале МХАТ-а и таким образом разоблачила ее невинную хитрость: она, кажется, обиделась. Готовить Маргарита Витальевна не любила, ели кое-как, зарплата ее — довольно приличная для двоих — расходовалась на кино и театры, наряды, книги, можно было сварить из банки тушенки и нескольких картофелин и лука суп на три-четыре дня, и истратить шестьдесят рублей, купив билеты на американский балет на льду; уборку в комнате делали по очереди, стиркой Маргарита Витальевна себя тоже не утруждала, и если бы кто-нибудь посторонний мог посмотреть на их житье-бытье, он подумал бы, что это не мать и дочь, а две товарки, поселившиеся в общежитии.

К тысяче пятистам рублям Маргариты Витальевны добавились триста рублей стипендии Юли, но затраты на нее постоянно возрастали, ее уже нельзя было отослать на лето в пионерский лагерь в Подмосковье, необходимо было дать ей средства для поездки на юг, и на вечеринки, на подарки ее друзьям, и на прием гостей у себя дома, на пластинки, на учебные принадлежности — о себе уже некогда было подумать, и несмотря на кое-какие фамильные ценности, оставленные родителями, Маргарита Витальевна вынуждена была жить, что называется, от получки до получки.

Ее беспокоила сердечная привязанность дочери: грубый и плохо воспитанный неврастеник был совершенно неподходящей для нее парой, он способен был сделать ее несчастной. Но все тонкие замечания и попытки воздействовать на нее, и открытые напрямую предостережения отметались Юлей, она уходила от разговора и — независимая, избалованная, своенравная — она как дрессированная собачонка бежала к нему по первому зову с отрешенным взглядом, с счастливой улыбкой, которую она стала прятать от матери, после того как та объявила о своей неприязни к Юре. Она сделалась замкнутой, и вся их взаимная и полная откровенность нарушилась, появились, взамен нее, подозрительность, боязнь непонимания. Раньше они бурно и радостно обменивались впечатлениями — теперь Маргарита Витальевна с обидою и болью наблюдала, как Юля умолкает и отводит настороженные глаза. Она вспоминала, как двадцать лет с лишним тому назад — двадцать три года назад — ее родители так же были недовольны, мать уговаривала ее, но она их не послушалась. Но разве можно сравнивать Романа и... этого ухажера? Роман, который был ее мужем всего только два года, — он был Мужчина — а это что? Как мама не хотела, чтобы она выходила за него замуж, у нее имелись свои соображения, свои пристрастия и антипатии, она была, конечно, неправа — но теперь Маргарита Витальевна, только теперь, поняла ее страдания, надрыв, тяжесть обрушивающегося горя, в такие моменты сходит здоровье человека, укорачивается жизнь. Так что же? все идет по кругу? Возмездие? Сейчас она, как мама тогда, должна испить свою чашу, ту же самую?

Неприятно, слов нет, но она не собирается портить себе кровь, во всяком случае, укорачивать жизнь и чахнуть от горя она не станет. Печально повторяется — но в измельченном виде. Даже дни почти совпадают: у Романа день рождения был третьего августа, а у этого — второго августа. Пусть все идет как идет, как-нибудь оно, быть может, еще образуется. Подействовать я на нее не могу, бесполезно; что-нибудь случится само собой, будем надеяться. Но как обидно, растить такую девочку — чего только бабушка не вложила в нее — и кому? для кого?

Она ждала гостей вечером, и кое-что следовало купить к чаю и для пирогов, которые она еще должна была испечь. «Уйду после обеда... Сумасшедшая работа!.. Совещание закончится, и я сразу уйду... Раз в году не могу взять отгул в тот именно день, какой мне нужен». — Под притворным раздражением скрывалось удовольствие, потому что работа, где ее ценили и где она была нужна, дарила ей счастье; дочери она больше не нужна: у нее теперь Щеглов.

«Еще Анатолий... Толя — со своей бабой. Только бы они не заявились сегодня!.. А впрочем, пускай — напомнит Романа... В конце недели, скорее всего в выходной, но, может быть, одним-двумя днями раньше. Называется, указание сроков!.. Он и Роман — чужие; из родных одна Мария осталась и племянники, двоюродные Юле. Я его с довойны не видела; один, кажется, раз он приехал к нам, и всё. После пятьдесят третьего писал письма, когда его освободили, из Казахстана... амнистировали...»

Найденыш, пасынок вырос в доме у Кориных; дед Иван нашел и привел его. С улыбкой и немного с гордостью об этом рассказывали все они, и Роман, и Александр, муж Зинаиды, и Михаил, отец Бориса и Володи.

Он с семьей оставался под немцем. Мария со своей семьей и бабушка Катерина тоже не уезжали из Днепропетровска во время войны. И Анатолий, и муж Марии при немцах работали по своей профессии — пекарями. Когда наши вернулись, они стали думать, что делать им. Анатолий решил, будь что будет, его осудили на пятнадцать лет. А муж Марии пошел домой, залез на чердак и повесился; он был лет на двенадцать старше жены. После амнистии Анатолий осел на целине, нашел новую подругу, семью бросил. С Катериной отношения сохранял как будто с родной матерью, Мария для него была родной сестрой, и все вдовы братьев и их дети — это была его родня.

Анатолий, Мария — мужицкая ветвь, коренные мужицкие дух и кровь, бывшие отчасти у Романа, передавшиеся Юле, в чем-то были чужды, но в чем-то притягательны для Маргариты Витальевны. Временами она скучала по ним. Они ей напоминали далекого мужа. Она старалась жить и радоваться жизни, не погружаться в себя, смотреть вовне, впитывать — искусство, книги — не без успеха; но во всем присутствовала горькая приправа непоправимой былой беды, одна сторона ее жизни, наверное главная, была ущербна.

Она прошла пешком до Колхозной площади, перешла Сретенку и зашла в кондитерский магазин. Какая-то пожилая полная женщина, вскрикнув, остановила ее и назвала по имени. Как это часто бывает, на радостное восклицание Маргарита Витальевна в первую секунду ответила такою же радостью, но тут же нахмурилась, у нее оставались считанные мгновенья, она опаздывала на работу, и полное, заплывшее лицо женщины было ей совершенно незнакомо.

— Не помнишь? не узнаешь?.. Ой, а ты совсем не меняешься. Ведь ты Рита? Серова?.. А если я тебе скажу, что прошло двадцать четыре года, почти двадцать пять... ну, конечно, мы с тобой потом много раз виделись, до самой войны. Я помню, у тебя ребенок... Девочка? Да?.. Я бы тебя узнала среди тысячи. Ну, узнаешь? Ну! — В поспешной скороговорке что-то такое мелькало давнее-давнее, полузабытое; темпераментный требовательный нажим, разбавленный несколько возрастной апатией, кого-то ей напоминал. Женщина рассмеялась, увидев ее недоуменное выражение. Нет, эти бесцветные глаза, одутловатое лицо в морщинах она видела впервые. — У меня целых двое детей, младше, чем у тебя, я замуж вышла аж в сорок четвертом... Представь себе, сынишке четыре года. Вот какая я сумасшедшая. А, ладно!.. Фира Моршанская. А? Вспомнила?

— Фира... Фирка?

— Всё молодеем? так что узнать нельзя?.. А ты молодец, ты правда не меняешься...

— Я тебя рада видеть, но я бегу на работу! Позвони мне! Если хочешь, приходи сегодня, ты меня встретила в день рождения! Адрес тот же. Дай мне свой телефон. Пиши, я должна посмотреть печенье. Я опаздываю!.. опаздываю!..

— В эвакуации, в Казахстане мы были с мамой... — Школьная подруга шла за ней к витрине и, вместо того, чтобы достать карандаш и бумагу и записать номер, говорила без остановки, Маргарита Витальевна почти не слушала ее. — Я теперь не Моршанская, а Рошаль... Он там был в лагере. Он строитель, инженер. До сорок четвертого года. Как война началась, его перевели. Потом они были полуосвобожденные. Мы познакомились... это настоящий роман, когда его выпустили насовсем — тут же поженились. Я намучилась ездить за ним. То он главный инженер крупной стройки в Архангельске, то собираем манатки и через всю планету — в Комсомольск-на-Амуре... Сумасшедшее удовольствие!.. Мой муж необыкновенный человек. А когда его привезли из Магадана, ты бы посмотрела — ходячие мощи, я его стала подкармливать, и он стал пухнуть: водянка. Отвык организм...

— Зачем его привезли из Магадана? — Маргарита Витальевна поспешно совала покупки в сумку, и не слушала она ее, и только этот город зацепил внимание. Она хотела попрощаться и бежать бегом: Фира не вовремя встретилась ей.

— Я ж говорю тебе...

— Телефон твой где?

— ...Как война началась, его перевели. Их целую партию в Казахстан пригнали. А до того они были в Магадане.

— Сидел он там?

— Ну, ты бестолковая... Не на лечение приехал. Чтоб тем, кто это выдумал, такое лечение!..

— Погоди, Фира. — Маргарита Витальевна взяла ее за руку и пристально посмотрела ей в лицо. — Он был в Магадане или в Магаданской области?

Сердце у нее в груди сжало и потянуло вниз. Вся суета житейская, работа, где ее ждут, — все отодвинулось.

— А какая в том разница?

— Я тебе сейчас объясню.

— Не знаю. Он всегда говорил: Магадан. А что на самом деле... не знаю. Ну, ты сама спросишь...

— Когда взяли Романа... моего мужа — ничего не сообщали. Ты же знаешь. Без права переписки. Где он и что с ним, я ничего не знала. Сказали только, что он враг народа и срок, ему определенный... ох, Господи Ты Боже — двадцать лет... Уже вот недавно, два года... дали справку, где написано, умер в тысяча девятьсот сорок втором году, место смерти: Магаданская область. И всё. Представляешь?.. Это — всё... Я ничего не знаю о нем. Сумасшедшая мысль, но вдруг твой муж встречал его? Фира...

— На, возьми.

— Да у меня свой есть... Господи. Господи, за что?.. всех их? ни в чем не повинных... О-ох!..

— Рита, родная моя.

— Да... Говори свой телефон, я запишу. Провалиться бы ей совсем! — я не могу сегодня опоздать на работу, а я опоздала. Что делать?.. Ты не работаешь?

— Какое? Тут не успеваешь вещи распаковывать и запаковывать. Еще двое детей... Жизнь на колесах.

— Помоги мне поймать такси. Я, может, не очень опоздаю. Приходи сегодня? С мужем? Приходи, Фира?

— Хорошо. Не обещаю... не знаю, как он. Но приду скоро. И ты приходи обязательно. Надо видеться. Скоро жизнь пройдет совсем.

— Пока... Приходи, Фира.

— А какая теперь у тебя фамилия?

— Серова.

— Нет, мужа твоего.

— Корин. Роман Корин... Корин. — «Победа» с шашечками по бокам уже отъезжала; она повторила в открытое окно: — Роман Иванович Корин!..

— Корин... Хорошо. Роман... Я запомню.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100