Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава пятнадцатая

Его погруженность в кинофильм, в книгу была полнейшая, с самого детства, не помогало даже присутствие соседей в кинозале — он целиком находился в экранном действе: это его расстреливали, пытали, он падал в бездну, на страшных фильмах — один из них: «Рим — открытый город» — он стонал в голос, когда не в силах был вынести боль и страх; позднее он научился на самой последней, предсмертной грани остановиться, оглянуться вокруг, уйти из экрана, или книги, сказать себе, я здесь, среди людей, а это он там один безоружный с тигром, или со связанными руками сброшен в море.

Юля рассказала ему об отце, и тот предстал ему в ореоле недосягаемо высокого идеала.

— Какое к черту правосудие!.. — воскликнул Юра. — Даже обвинение скрывали!!! — Воображение задето было более всего последним фактом. Но ужасно было все, и то, что брали под покровом ночи, тайно, и приговаривали без суда, без свидетелей, ничего не сообщали родным, под страхом смерти запрещали расспросы.

Он помнил свое удивление — умолк, задумался, не принял, конечно, этот странноватый тезис, но запомнил — когда в девятом классе он говорил с Любимовым и Восьмеркиным о жизни и смерти и Восьмеркин сказал:

— Счастье для человека, что он смертен... Будь люди бессмертны, над нами до сего дня царствовал бы какой-нибудь Иван Грозный. С точки зрения прогресса, смерть полезна. Или, предположим, Чингиз-хан, как покорил Русь, так навечно. Мы тоже были бы бессмертны, и бесконечно были бы в рабстве. Нет уж, пусть для всех одинаково смерть.

Страшные слова, с какой-то одной-единственной стороны убийственно правдоподобные, вызвали мурашки по спине. И сейчас повторилось — и сердце у него болело, он физически ощущал его боль.

Ему было так же больно, как и Юле, может быть, больнее еще.

Она грустно спросила:

— Ну, как же так можно было? Что ж это за люди!.. Пишут: мучается, на место убийства приходит, кошмары по ночам. Из-за какой-нибудь старушонки. А тут столько невинных людей по-зверски уничтожили — и хоть бы что...

Они стояли наверху в здании метро Красные Ворота, кондитерский киоск был уже закрыт, они встали сбоку от него, прохожих было мало, место было незаметное, и здесь было тепло.

— Я люблю тебя, Юлена, больше жизни. Давай поженимся?

Она посмотрела на него и улыбнулась неуверенно.

— Так сразу?

— А что? Конечно, сразу. Трудностей навалом. Жить негде, надо снимать комнату. Главное, нет денег. Я давно думаю... Но главное не это. Ты без меня можешь?

— Нет...

— Когда мы расстаемся — для меня будто нож острый.

— Я так страдаю, когда мы не вместе.

— Я тебя буду беречь, оберегать...

— Ты мой самый дорогой человек, Юркин. Но я не знаю, как мама посмотрит. А твои папа и мама?

— А мы им скажем и посмотрим, что они ответят. Ты своей маме не говори. Я не собираюсь прятаться за твою спину. Я сам приду и по-старинному... по-старомодному попрошу у нее твоей руки. Неужели это ее не заставит растаять?.. Я знаю, ты ничего не умеешь по хозяйству... что ж, вместе будем привыкать. Я тебе буду помогать. Единственная настоящая проблема — где мне найти заработок, чтобы не мешал писательству моему, потому что я его до смерти не брошу. Хорошо бы мне какие-нибудь очерки писать... в газету... Ведь я умею это делать. Да, это был бы выход. Если бы наши родители, пока мы не кончим институт, дали нам по триста рублей в месяц, и наши стипендии — мы бы могли прожить. На комнату рублей триста-четыреста, а на восемьсот рублей, если экономно, можно прожить. Раза два в неделю можно ходить обедать к родственникам, каждый раз к разным. И если бы мне найти побочный заработок... ну, я сейчас начну действовать... В воскресенье я приду к тебе и буду говорить с Маргаритой Витальевной.

Днем в воскресенье к нему домой пришла Тамара со своей матерью. Он валялся на диване, читал книгу. Все прошли в большую комнату, Софья Дмитриевна и Игорь Юрьевич сели с гостями вокруг стола, тетя Поля присела на тахту, кот прыгнул и лег рядом с нею, Пушок забрался под стул Игоря Юрьевича, тот стал гнать его. Юра, одетый в лыжные потертые шаровары и в домашнюю серую рубаху, в прорез которой виднелась полосатая сине-белая тельняшка, заметил, как торжественно одета мать Тамары, а сама Тамара — он усмехнулся внутри себя, внешне сохраняя полную невозмутимость: «Расфуфырена в пух и прах... фу-ты, ну-ты...» Его покоробило от ее пышной прически, каких-то развевающихся оборок на плечах; шуршащее шелковое платье, само по себе красивое, совершенно не шло ей, ненужно и фальшиво выглядел весь ее наряд. Он не стал садиться, они несколько раз говорили ему, чтобы он сел, а он топтался по комнате, отрывисто отвечал на вопросы, слушая никчемный разговор. И родители тоже как-то натянуто почувствовали себя.

Юра вышел в свою комнату. Сразу же следом за ним Тамара тоже вошла и дребезжащим от волнения голосом стала спрашивать, что он читает, как дела, какие планы на будущее. Он ощутил, как леденеет, холодом затягивает ему сердце и разум: он почти грубо отвернулся от нее — а в целом он неплохо к ней относился, они вместе росли, и он часто заходил к ней запросто в дом. Но сейчас он так явственно ощутил давление на себя, насилие, и он не мог вынести — словно несколько слов, сказанных им и Тамарой, способны были, не считаясь с желаниями его, опутать, лишить воли.

Она осеклась как от удара, лицо вытянулось — она ушла от него.

Он слышал, как разговаривают в большой комнате. Осмотрев себя, свою одежду, он чуть не рассмеялся: забавляло, что такая разодетая дама домогается внимания такого оборванца.

— Юра, — громко позвала Софья Дмитриевна, — это неприлично, люди пришли. Где ты там?

— Я ищу плащ. Где мой шкиперский, брезентовый плащ?

— Нашел время... Зачем тебе понадобился среди зимы плащ?

— Он всегда висел здесь на гвозде, за дверью. Куда он делся?

— Витя был. Я ему отдала.

— Как!.. ты отдала мой плащ! Ты же сказала, что дала сапоги. — Он нарочно ушел в проходную комнату, рядом с кухней, и кричал оттуда. — Он всегда здесь висел!

— Ну, отдала и отдала. Меньше тряпья будет. Тебе он не нужен.

— Да откуда ты знаешь!.. Он как раз мне нужен!.. Всегда делаешь, чего тебя не просят!.. — Он всерьез рассвирепел, теряя власть над собой. — Он мне нужен!.. Понимаешь! Сапоги, черт с ними, но зачем ты плащ ему отдала! А ему он зачем? Зачем ты отдала!

— Тише!.. Постыдись. Такой крик поднял. Ну, отдала, что теперь? из меня плащ сделать? — Она открыла дверь настежь и вышла к нему.

Тамара и мать ее, обе нахмуренные, недовольные, тоже встали и остановились в дверях.

Он с хмурым лицом не смотрел на них, наклонил голову, будто искал злосчастный плащ у себя под ногами.

Игорь Юрьевич рассмеялся.

— Это тот плащ, что я послал тебе в Котлас? Я его купил у какого-то офицера на Преображенском рынке. За сколько же я купил?

— Достанешь себе, если тебе нужен будет, — сказала Софья Дмитриевна.

— Да!.. Такой я никогда не достану! Ни у кого такого не было во всей Коряжме. И вообще я не видел. Вите он нужен, как мертвому насморк!.. Он его продаст, лучше бы сразу дали ему деньги. А плащ... зачем ты отдала!..

— Ой, ненормальный... при людях...

Юра хотел ответить: черт с ними, с людьми! Видно, они на лице у него прочли что-то похожее — и стали прощаться. Софья Дмитриевна, по этикету, удерживала их, но они ушли.

Напряжение в ту же минуту отпустило его, он спокойно сел и улыбнулся. Вся язвительность, копившаяся при гостях, переплавилась в веселый юмор:

— Какая адская неприятность — прийти за киселем, а уйти с перцем. А чего они приходили, ты не знаешь?

— Я не хочу с тобой разговаривать! Говорят, болван — значит, он и есть болван и выродок. Как можно так вести себя!..

Подмигивая жене и ухмыляясь самодовольно, Игорь Юрьевич произнес:

— А это они приходили с намеком. С большим намеком... На сватовство напрашивались.

И весело и противно было Юре наблюдать его.

— Ну, они разглядели, наконец, твоего сына во всей красе — он показал все, на что он способен. Они его узнали. А если не узнали полностью, я могу добавить кое-что для полноты картины. Дура она: я бы на ее месте смотреть бы на него не стала. Любую девушку, на которой он женится, только пожалеть можно.

— Это почему? — спросил Юра.

— Потому что ты не умеешь быть человеком. И с людьми не умеешь. Вот как ты себя вел сейчас?

— Так надо было.

— Сын-то наш... к нему приходили, — продолжал ухмыляться Игорь Юрьевич. — Но он пока не соображает... не дорос.

— Ладно. Хватит, — теряя настроение, сказал Юра. — Плащ жалко...

Софья Дмитриевна с искренним весельем посмотрела на них, вот такую он любил ее всю жизнь — кажется, не меньше, чем теперь Юлю свою.

— А я вам скажу, что она мне совсем не нравится. Фигура ее... гигант. И вся какая-то не в своем уме. Даже походка у нее — что это?.. зачем?..

— Она приличная девочка, — сказала тетя Поля.

— Уже за одно то, что она влюбилась в такого Юру, — она дура!

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100