Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава шестнадцатая

Борис Иосифович, муж Фиры Моршанской, полный, чтобы не сказать ожирелый, немногословный человек, — посмотрел на жену, потом перевел глаза на темно-синее окно и опустил их, наконец, на свои руки, одна в другой тяжело и прочно лежащие на столе. Он медлил: или такая у него была обычная манера, или характер разговора и общение с вдовой Корина смущали его.

Маргарита Витальевна сидела и ждала, когда он соберется продолжить рассказ. Она терпеливо и неназойливо смотрела на него, и она не видела, как Фира с волнением взглядывала то на нее, то на мужа, приподнималась с места несколько раз, понукаемая кипучим своим темпераментом, сметающим все преграды, условности и неловкости, — но не решилась нарушить молчание. Она сидела на другом конце софы вполоборота к Маргарите Витальевне, а та лицом обращена была к столу, к человеку с нездоровой полнотой и нездоровым, бледным лицом. Полкомнаты разделяло их, приличное расстояние в несколько метров: самую близкую душу — одну из самых близких — тому, кто низвергнут был в ад и пропал там, — и располнелого человека, возвращенного оттуда к жизни людей. Три полюса образовались в комнате, и рассредоточилось комнатное пространство — ожидание, жгучий интерес и страх вдовы; растревоженная боль и полузабытый, притупленный страх воскресшего из мук ада; подневольная сдержанность счастливой жены и матери, переживающей ожидание, боль и страх, и растерянность — и за нее, и за него.

— Так вы говорили, что Пухов...

— Когда бунт случился и все ушли из лагеря, хотели идти в Америку по льду... Это только от ограниченности или беспредельного отчаяния может возникнуть такая идея. Это — бред... К тому времени Пухова уже отослали в другие края, и он в бунте не участвовал. Году в сорок пятом на этапе он встретил знакомого оттуда, и тот ему рассказал. А он — Пухов — рассказал мне в конце сорок девятого, не раньше... может, быть, в пятидесятом году... Фамилию того человека я не знаю. И жив ли сейчас Пухов, я тоже не знаю; я ему устроил вольготную жизнь, пока меня не перебросили из Архангельска на Амур, а он там остался, он еще был под номером — в заключении, значит. Он рыдал как малый ребенок, когда провожал меня.

«Коммунисты отговаривали идти в Америку. В итоге вернулись обратно. Корин, Пухов и я больше года соседствовали в одном бараке, словом... терлись рядом больше года. Там столько народа и столько среди него швали — всех не упомнишь, тем более, если говорить о какой-то симпатии... но поймите, это условно, там каждый за себя, каждый каждому волк... Но я не о том... это забудьте... Корин основательностью, какой-то мощью... и физически он был силен выше среднего... он выделялся. Пухов его помнил и поэтому спросил о нем у того знакомого на этапе. И мне о нем сказал, и я тоже им интересовался. Говорят... тот человек говорил, что ваш муж находился среди тех, кто старался притушить страсти и уговаривал всех вернуться. Их окружили, снова взяли. А потом принялись искать зачинщиков. Им же отчитаться надо: раз преступление случилось — должны быть преступники. Должны быть найдены и наказаны. Я не знаю, Фира...»

— Боря, говори все как есть. Мы же решили уже. Или вообще надо было не говорить, или пускай она знает, что ты сам узнал.

— Я догадываюсь... Он не сам... умер?..

— Да... Его приговорили... И расстреляли...

— Когда?

— Бунт случился зимой. Значит, это январь-февраль сорок второго. Долго не тянули...

— С расправой?

— Да...

— Ох, Господи... — Фира снова поднялась, хотела пересесть к Маргарите Витальевне, но опять опустилась на прежнее место.

— Но если Роман помог администрации в восстановлении порядка... Он, наверное, вступился за кого-то?.. Они не должны были его трогать...

— Если правда все... про бунт... После побега и добровольного возвращения, Корина сначала не трогали. Хотя там могут наоборот все переиначить, как какому-нибудь идиоту заблагорассудится — иди докажи. А идиоты там, можете представить. Но я думаю, он мог возвысить голос из-за несправедливости. Он это мог, не побоялся бы. Вы правы, он мог вступиться за кого-то, мощный был мужик. — Борис Иосифович поднялся, она смотрела на него, он приблизился и добавил тихо: — Я думаю, никакого побега не было.

— Боря, скажи все. Все скажи, не мучай ее.

— Вполне возможно, он умер своей смертью. Я сам там чуть не умер. Еще полгода, и я бы уже не смог поправить здоровье.

— Я не знаю, что лучше, что хуже.

— Вы не должны об этом думать. Это было давно. Так давно...

— А вы можете не думать?

— Я — другое дело. Это кусок моей жизни. Теперь уже он стал короткий, но — самый внушительный. И то я почти не возвращаюсь мыслями к нему.

— Я все делаю для того, чтобы он забыл... И ты должна забыть, Рита.

— Спасибо. Я тебе очень благодарна. Ты — очень хороший человек и хорошая подруга. Просто удивительно!.. что вы и Роман были... вместе... знакомы с ним. Спасибо, Борис Иосифович.

— Да какое тут спасибо!..

— Вы мне продлили еще целых три с половиной года жизни с ним. Он ушел из моей жизни в тридцать восьмом. Он и не знал, что у него дочка... что у него кто-то родился... Но зато я теперь буду знать, что почти три года наша Юля росла при отце. Не смотрите на меня, как на сумасшедшую — здесь не знаешь, за что уцепиться. Цепляешься за арифметику... Но, может быть, это не голые цифры, что-то живое за ними есть?

— Бедная Рита, — сказала Фира, выйдя с мужем на улицу. — Она мне всегда казалась такой эгоисткой себялюбивой. А она столько лет — всю жизнь практически — хранит верность умершему человеку. Такая красивая. Правда, красивая? Она тебе понравилась?

— Да как тебе сказать...

— Не притворяйся. Уж не влюбился ли ты?

— Не радуйся, радость моя Фира: ты от меня не скоро отделаешься... до смерти. Я не уверен, что правильно поступил, рассказав ей... Она все забыла. Зачем было терзать ее? Да и что я прибавил ей о муже? — только, что я и он на короткое время... крутились вместе на одной живодерне.

— Она ничего не забыла, я же говорила тебе, когда я ее встретила... И потом, ты же ей не рассказал, какие там были способы убить человека, не расстреливая.

— Этого еще не хватало!

— Я всегда говорю, что человек должен знать правду. Из знания правды плохого не может выйти — хорошее может, а плохое получается исключительно от лжи. Меня бы угрызения совести замучили, если бы я скрыла от нее. Судьба нас всех столкнула — и неужели тебе не покажется святотатством при таком удивительном совпадении остаться в тени и промолчать, и ничего не сообщить ей?

— Но это же такая мизерная капля...

— Лишь она только может судить, капля это или гора... это — ее капля, нельзя украсть ее у нее.

— Ты — мой мудрец в юбке. Пусть будет так.

Маргарита Витальевна, проводив их, вернулась в комнату и заплакала. За стеной у соседей Иван Александрович кричал на жену, но обычная неприязнь к нему, брезгливость, даже ненависть — всегда казалось, в нем воплощено все чванливое и наглое, что есть в мире, — в настоящий момент не затрагивали ее. Она села на софу, на свое прежнее место, и тихо плакала, слезы текли, она их вытирала иногда рукой на щеках и подбородке, тихонько всхлипывая изредка, ей вспоминался Роман, как за ним пришли, как она от растерянности плохо простилась с ним, не здесь — в их доме, конечно, комната тоже находилась в общей квартире, у Киевского вокзала, ему не позволили обнять ее, она не побежала вслед ему на лестницу, не сказала ни одного слова ободрения, ласки на прощание, чтобы пережить такой ужас, а ребенок уже неслышно, тайно существовал внутри нее, — нет, сознанием она бы хотела упасть на землю и разбить себе голову — помимо сознания, что-то парализовало ее волю и чувства, будто специально, чтобы пережить и родить нашу дочь, и вскормить ее здоровой, живой продолжательницей его и моей жизни — наших жизней.

Она помнила его лицо и взгляд, будто вчера, и свою непоправимую глупость: то была последняя наша секунда, последняя; ясно, живо помнила его лицо, бледное, серьезное, и любимые глаза, в них не было твердости и гнева — и он тоже растерялся. Он был сильный и уверенный, муж Фиры сказал то же самое, распространял вокруг себя уверенную силу, ведь недаром в Москву его перевели, когда ему исполнилось всего двадцать пять лет, мальчишка — о, какие сильные и нежные руки — перевели по указанию Орджоникидзе, и сразу занял ведущий пост, а в тридцать седьмом году очень быстрые начались повышения, слишком много освобождалось мест, казалось, нас это не коснется, до последнего часа не верилось, хотя на работе трясучка началась за месяц... да, около месяца — если бы не было этого месяца, не было бы Юли... Буквально в воздухе висело пришествие неотвратимого часа ужаса — но не верилось: страшно было думать, открыть глаза.

Она услышала, за стеной Александр Иванович разоряется, потеряв человеческий облик. Она испытала чувство омерзения: он мешал ей думать и вспоминать и вновь погружаться в страдание.

Она встала и прошлась по комнате.

— Я вижу, — сказала Юля, осторожно подбирая слова и глядя на него ласково и покорно, — что ты с другими бываешь грубый. Но какое мне дело?.. Да, меня и Зверев предупреждал...

— Зверев? Что он сказал?

— Сказал, чтобы я не обольщалась, что ты не так хорош, как мне кажется... у тебя плохой характер.

— Вот мерзавец! — Юра беззлобно рассмеялся.

— Что мне за дело, если ты с другими грубый? Со мной ты не такой... Меня это не касается. Ведь так?

— Ну, конечно.

Она обняла его за шею и поцеловала в губы.

— Идем?

— Страшно... но идем! — весело и решительно произнес Юра.

Они преодолели последний лестничный пролет — здесь, между последними двумя этажами, очень нечасто проходили мимо них жильцы, и они могли стоять и спокойно говорить и целоваться — Юля открыла своим ключом наружную дверь.

— Здравствуйте.

— Добрый вечер, мама... Проходи, проходи.

Она как-то странно, не глядя на них, мимо них вышла из комнаты.

Юля посмотрела на него и, качнув головой, поджала, вытянула губы, наморщила лоб и развела руками.

Он сказал ей, понизив голос:

— Я со своими говорил насчет трехсот рублей в месяц. Их ошарашила новость, что я женюсь... но они на все согласны. В этом отношении им цены нет: бывает, они жадничают на ровном месте, но иногда их щедрость поразительна, готовы собственную душу мне отдать.

— А ты их не любишь.

— Нет... Не знаю...

— А я хочу сперва с тетей Ривой поговорить. Пускай она маму подготовит предварительно.

«Черт их принес не вовремя! думала Маргарита Витальевна, запершись в ванной, незаметно для себя объединяя дочь с несимпатичным ее приятелем. Она посмотрелась в расколотое мутное зеркало, в нем можно было все же увидеть, как заплаканы ее глаза и все лицо. — Надо им было прийти. Гуляли бы себе... раз уж они гуляют... Не сидеть же мне в ванной три часа!..»

Она смочила носовой платок и осторожно приложила его к глазам, к щекам, затем намочила холодной водой виски и лоб и влажной рукой провела кругом себе по горлу и сзади по шее. Откашлялась, прополоскала горло и еще раз откашлялась, сказала вслух:

— А-а... а-а... — приучая голос. — Ну, ладно, пойдем. Кха... кха... Сяду в кресло, там тень, и возьму книгу в руки.

— Сегодня мороз такой сильный, — сказала Юля.

— Да? — Маргарита Витальевна, сидя в кресле и держа книгу в руках, твердо подумала: «И к Риве не пойду. Еще больше не хочу, чтобы она видела. Я — и вдруг заплаканная насквозь. Не пойду!» В голове у нее стоял тупой гул.

— Мама, к чаю у нас чего-нибудь есть?

— Посмотри там: масло и, кажется, немного паштета. Хлеб есть.

— А конфитюр остался?

— Не знаю. Посмотри.

Ее сухой, отчуждающий тон резал слух Юре. «Почему она злая? подумал он. Ну, да я не собираюсь с ней вместе жить... Порода людей, им как будто все чем-то обязаны. Она меня не любит — она всех не любит, и себя в первую очередь. Я непременно сегодня сделаю предложение, вроде бы она никуда не собирается уйти: поздно уже».

Он решил до чая ничего не говорить и попросил Юлю поставить эстрадную музыку, ему казалось, веселые ритмы разбудят атмосферу этой комнаты.

Он подошел к Маргарите Витальевне и стал ей высказывать свои соображения по поводу Калатозова, его приемов и находок, а зарубежную пустейшую комедию «Семь невест для семи братьев» стал ругать в пух и прах; она ему вяло возражала, он не замечал ее настроения. Но он видел, что она неохотно поддерживает разговор, несмотря на ее отношение, он искренне тянулся к ней, не умея обтекаемой фразой, легким словом снискать ее доверие, отталкивая ее прямолинейностью и резкостью своей, — в душе он был ей предан: она была человек, мнение которого представляло для него интерес, и его огорчало ее нежелание общаться с ним.

Она промолчала, когда дочь устанавливала пластинку, но первые звуки музыки обрушили на нее изнутри души возникшую злость и злость, и только злость. Ей понадобилась вся ее выдержка, чтобы не нагрубить этому типу, пристающему с дурацкими разговорами. Она не могла понять, почему Юля, осаждаемая настойчивыми ухаживаниями еще со школьных времен и из среды институтской, и с других сторон, — предпочла этого неврастеничного, неумного болтуна. Она сидела, зажалась внутри и терпела, философски успокаивая себя тем, что в доме, в котором росла девочка и выросла в невесту, так естественно: должны ходить молодые люди, и неприятные тоже, им надо ставить музыку и поить их чаем, и слушать их глупости.

Юра любил чаепития у них — бедные, скудные, но тем веселее и непринужденней велась беседа; только сегодня все протекало хмуро, сухо, словно все прислушивались и ждали чего-то. Но чай они всегда пили свежий и крепкий, не то что у него дома, где тетя Поля старалась одну заварку растянуть на неделю, доливая и доливая в заварочный чайник воды, так что под конец заварка делалась бесцветная и, наливая в стакан, ее нельзя было почти отличить от кипятка из большого чайника.

Он ждал, сам не зная чего, откладывая объяснение. Время шло. Простые слова, приготовленные в уме, тяжело было произнести; он вспотел и раскраснелся. Юля пыталась быть веселой, но общий разговор не получался. Маргарита Витальевна, выпив чашку чая, вернулась в кресло. При виде ее недоброго, заостренного лица у Юры язык не поворачивался обратиться к ней, он молол безудержно что угодно, только не то, что нужно; но и не выполнить намеченного он не мог — и Юля тоже ждала.

— Я буквально умучилась считать задачи по сопромату. Как счетная машина... миллион чисел. У тебя завтра семинар?

— Нет, у нас во вторник.

— А ты просчитал?

— Около половины... у меня еще завтра день.

— А знаешь, входишь во вкус, и они становятся как... одушевленные. Правда?

— Действительно, втягиваешься — но надоедает адски. Терпеть не могу тупой работы.

— Мама, ты на «Мансарду» когда идешь?

— Еще... — у нее захрипело в горле, и она откашлялась. — Еще не знаю.

— А нам нельзя там как-нибудь два билетика? Вот было бы чудесно. Вместе бы сходили.

— Я узнавала, ничего не получается.

— Столько желающих?

Юра сказал, не давая ответить ее матери:

— Как всегда — надо, не надо, хватай. Если все хватают. Ажиотаж увлекает среднего человека.

— Средний человек, к твоему сведению, интересуется искусством всерьез!.. Не надо так пренебрегать людьми. На моей работе они очень и очень, далеко не средние, если считать, что средний — это тот, кто кроме быта ничего не хочет знать. Представь себе, знают и понимают толк в искусстве.

— Да нет. Если бы не было запретности и такой недоступности — мало кто променял бы простое шатание, выпивание... ну, я не знаю, у кого что — на потерю времени ради какого-то кинофильма. Да к тому же ехать в какой-то клуб куда-то к черту на кулички...

— Ну, если для тебя это потеря времени...

— Почему для меня?.. Разве я сказал...

— А есть люди, которые поедут в другой город, чтобы увидеть!..

— И я тоже...

— А ты... Ты, оказывается, совсем не способен... ты... над другими можешь насмехаться, но попасть на настоящую, глубокую, изумительную — да, так говорят — картину, для тебя потеря времени.

— Ну, вы не слушаете!..

— Мама, но Юра совсем не то сказал.

— Обалденно!.. — Он рассмеялся.

Она открыла рот, злобой сверкнули ее глаза... и тут она опомнилась, раскрыла книгу и наклонила голову; руки с напряжением сжимали переплет.

— Он как раз пешком готов сто километров идти за хорошей книгой. Да! Ты не знаешь... а так на него ополчилась. Посмотри, — пытаясь перевести в шутку, Юля засмеялась и подбежала к матери, прижалась к ней, — на нем лица не стало.

— Ничего, жив будет. — Маргарита Витальевна отдала ей поцелуй и тут же отстранилась от нее.

Юра с непонятной завистью смотрел на них. Юля поднялась с корточек и вернулась, снова села напротив него за стол.

Они оба совершенно не подозревали, что запах табачного дыма, пришедший от некурящей Юли, резанул Маргарите Витальевне через обоняние сердце так глубоко и больно, как только может подействовать потеря близкого человека.

— Я не про вас говорю, вы на себя не принимайте... А все-таки большинство, — он небрежно махнул рукой, — делают вид... одна видимость. В действительности же у всех — престиж, мода, показуха. Как бы сказать... в глубине нет ничего. Сути нет — только на поверхности... маска. Вот! маска, маскарад — то есть ложь и притворство... В принципе, им начхать на все искусство на всем белом свете!

Она не смотрела на него, словно не слышала, не хотела вступать в разговор. Он подумал: «Куда меня несет?.. Зачем я? этого не надо, это — лишнее уже...»

— Юра, тебе еще налить?

— Нет, спасибо. — Он опять вернулся взглядом к Маргарите Витальевне. — Я хорошо знаю эту публику. У меня есть знакомые, у них язык подвешен — куда нам с вами? О чем хотите могут поговорить на высшем уровне... Но все это не их... не существо их — чужое для них и незнакомое. По-настоящему чувствовать, что читают, видят, они не умеют. Их глубины ничто не затрагивает... может, потому, что нет у них совсем никакой глубины?..

Юля с наморщенным лбом и отсутствующим глуповатым взглядом напряженно смотрела на него, желая понять, он знал, такое выражение появляется у нее на лице в минуты наибольшей работы ума — она верила каждому его слову. Сидя напротив нее и видя ее внимание, он способен был сохранять уверенность, если бы не одна Маргарита Витальевна, но и целый мир отвернулся от него.

«Какой самоуверенный пустозвон! думала Маргарита Витальевна. — Ни одной разумной мысли. Такая чушь — а я должна сидеть в моем доме и слушать...»

«Надеюсь, я доказал ей, что она неправа», без тени сомнения подумал Юра.

— Который сейчас час? — спросила Маргарита Витальевна.

Он штопором вывернул руку из рукава — после Севера ловко и лихо получались у него иные движения, почти как у Морозова, тот щеголял замашками спортсмена, не занимаясь спортом, — и немного, быть может, Юра подражал ему.

— Половина двенадцатого...

— Ого... я думала, еще нет одиннадцати. — «Кажется, яснее намекнуть уже некуда. Но он дурак... Дурак...»

Он замер на минуту. Маргарита Витальевна в это время поднялась и прошла за ширму, затем вышла из-за нее, Юля с нею выяснила подробности относительно какой-то материи и платья, хватит или не хватит, тогда можно сшить сарафан... И, будто ныряя в холодную воду, он начал говорить:

— Я хочу попросить у вас... Маргарита Витальевна, я у вас прошу руки вашей дочери. Мы решили пожениться и... так сказать... в общем, будем счастливы, если вы наше счастье примете... и разделите с нами вместе, — с улыбкой сказал он, не слыша своего голоса, выходящего через деревянное будто горло. Юля как в столбняке застыла на месте, румянец выступил на ее щеках, она испуганно и с любопытством смотрела на него и на мать. Маргарита Витальевна глядела на него огромными темными глазами, словно увидела неожиданно лохнесское чудовище, а Юра видел, какая она все еще красивая, несмотря на возраст, ему казалось, она испытывает такое же счастливое волнение, как и они с Юлей, у него было чувство к ней как к родному человеку — как к матери любимой и пожизненной своей избранницы. — Я люблю Юлю. Можете не беспокоиться за нее, все буду делать для ее счастья... А финансовые трудности... в крайнем случае, я пойду работать. Я могу учиться и работать лаборантом на полставки.

Мы решили пожениться... Они решили. — «Вот так дочь проявила доверие и благодарность мне за все, что я для нее сделала... Я отказалась от личной жизни... Разве не было у меня возможности иметь любимого мужа, полноценную семью?.. Для нее, для нее... все отдала ей... Но... никто не мог заменить мне Романа», — подумала Маргарита Витальевна, заглянув честно в глубину побуждений своих. И тем не менее, Юле отданы были ее сердце, ее заботы, и сейчас именно это представлялось ей определяющим в ее судьбе. — «Она предала меня!..»Она остановилась в углу между окном и зеркалом, издали глядя на них.

— А вы не хотите подождать окончания института? — спросила она. — Я так полагаю, что надо сначала суметь обеспечить семью, а уж после этого ее заводить. Не так ли? — Они молчали — смущенно и... нагло — смотрели ей в лицо. — Или вы с этим не согласны? Как, Юля? — Дочь пожала плечом и посмотрела на него. Маргарите Витальевне захотелось их кольнуть, потому что были они, и ей приходилось обращаться к ним обоим сразу, для нее явилось потрясением то, что дочь ее взрослый, самостоятельный человек, не желающий и не обязанный прислушаться к ее мнению, а главное, она не с нею, а с ним, — они. Она продолжила сухо и скрипуче: — Юра, ты мужчина, и в первую очередь ты должен серьезно подумать. Куда вам так спешить?.. Вы хотите расписаться именно сейчас?

— Да.

— Почему не обождать хотя бы год?.. Тогда вы будете уже на четвертом курсе. Все-таки. Вы уже определились с Юлей как пара, вам нечего теперь опасаться. Я не понимаю, зачем такая спешка. Объясните.

Они молчали.

— А на что вы будете жить, ты подумал?

— Я же сказал, что пойду работать.

— И так останешься недоучкой?

— Почему?

— А потому что пойдут семейные заботы, дети... Или вы думаете, что все время будете нежиться, и такая и есть семейная жизнь? Работа засосет, ты никогда не закончишь институт. А ты, — обратилась она к дочери, — будешь вместе с ним «вращаться» в рабочей среде, и так навсегда. Подумайте. Если вы такие по-глупому упрямые, что не хотите слушать никакие доводы, по крайней мере, подумайте. Не делайте поспешно, не подумав... Я не понимаю, почему именно сейчас, посреди семестра — летом вы бы уехали в отпуск, медовый месяц... Неразумно все, нелогично. Неумно вы поступаете.

— Мы подумали... Почему вы думаете, что не подумали?

— Не хватало еще, чтобы у вас сразу же родился ребенок и чтобы Юля тоже не закончила институт. Что? неловко? Я вас шокирую откровенным разговором? Но вы решились на серьезный шаг, так не пугайтесь по-взрослому обсуждать серьезные проблемы. Лучше сейчас все взвесить, чем позднее локти кусать... Пойдут пеленки, стирка, готовка... о, вы об этом, наверное, не думали. А говоришь, подумали... Бессонные ночи. Какая уж тут учеба? Тут только бы с ног не свалиться головой в кипящую кастрюлю.

— Не волнуйся, мама, — Юля натянуто улыбнулась, — ребенка сразу же не будет... Я закончу институт.

Он не понял, чем не понравились ее слова, но некогда было заниматься анализом, главная задача — смягчить неожиданное неудовольствие будущей тещи, родительских проклятий он не боялся, но ради Юли он хотел закончить миром, и слова служили этой цели.

Маргарита Витальевна взяла с них слово подумать еще раз как следует и не принимать решения втайне от нее и родителей Юры. С плохо сдержанным вздохом она сказала:

— Нам надо познакомиться и совместно обсудить дальнейшие планы... Это же не только ваши — это общие планы, хотя вам так не кажется.

Они больше с нею не спорили. Юру удивило покушение ее на их волю. Он видел, что Юля смущена и растеряна: твердая позиция матери, резкий напор, не оставляющий ни малейшего шанса склонить ее к своей точке зрения, заставили их умолкнуть. Могло сложиться впечатление, что они согласились с ее доводами.

Он ушел уже ночью. Юля проводила его на лестничную площадку. Прикрыв наружную дверь, они остались наедине и вздохнули свободно. Юля прижалась к нему.

— В детстве она сломала мне характер. И всегда она хочет меня подмять. С этим, в конце концов, должно быть покончено. Нет, правда, до каких пор?

Через два дня, во вторник, они пошли в ЗАГС и подали заявление. Они никому не сказали. Регистрацию им назначили более чем через месяц.

— За месяц, — сказал Юра, — или шах умрет, или ишак сдохнет. Поставим всех перед фактом. А вот я напущу на нее мою мать с отцом... Я им скажу, чтоб готовились, только срок точный пока не скажу.

Когда они подавали заявление, в очереди перед ними сидели мужчина и женщина в возрасте — лет сорока или сорока пяти — особенно женщина выделялась, в немыслимой темной шляпке, в пальто с меховым воротником, каждая ворсинка которого стояла дыбом, — она походила на выдру.

— Вы не состояли еще в браке?! — взяв в руки заявление, удивленно воскликнула секретарша.

Невеста гордо улыбнулась, жеманно оглядела присутствующих, повела плечиками, ее костлявое лицо сделалось еще неприятнее:

— Нет... Я в первый раз пришла. — Она опустила руку на руку жениха.

Секретарша, записывая в анкете, заметила с мрачным видом:

— Все в первый раз приходят, а потом оказывается... — Она осеклась на полуслове.

Юле попала смешинка в рот, она прыснула, подавилась, еле удерживаясь; но вскоре ответственность момента повергла ее в состояние покорного испуга и серьезности. Нежное, чистое лицо ее, красивые глаза, губы показались еще красивее — но поскольку это было невозможно, Юра подумал, красота ее имеет много оттенков и, когда меняется настроение, поворачивается новой гранью.

«Она, как бутон цветка, подумал он, любуясь и испытывая счастье, какое нельзя передать земными понятиями и словами; счастье изумляло, единственное, что смущало Юру, — тревога за его сохранность. Он боялся его полноты и безоблачности, так было хорошо, что этого не могло быть, здесь скрывался какой-то подвох. — Моя Юля должна пережить меня, потому что если с нею что-нибудь случится — не дай Бог! — я покончу с собой. Я лягу под поезд».

Он живо представил себе, как поезд проезжает по нему, переламывает с таким же хрустом и так же легко, как раскусить морковку.

«Все плохое, что может быть с нами, пусть падет на мою голову. Не дай Бог, чтоб с нею что-нибудь случилось!»

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100