Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава девятнадцатая

В конце сентября, после практики, Юра Щеглов заехал к родителям, чтобы взять кое-что из вещей, уйдя от них, встретил Гончарова, Дюкина и Кольцова.

Он чувствовал, они недовольны, что он, став семейным человеком, реже бывает у них. Кольцов ехидничал, губы его, как всегда растянутые в наглой и пренебрежительной усмешке, влажно блестели. Юра подумал, он как Стрикленд у Моэма, обязательств по отношению к кому-либо не признает и напрочь лишен всякого чувства отзывчивости, к людям у него появляется интерес, лишь когда они могут быть для него полезны. Но хотя он и плюет на мнение кого бы то ни было, он любит работать на публику, многое делает напоказ. Сойтись с ним ближе, тем более положиться на него — все равно что встать ногой на гнилую доску, под которой глубокая яма.

«Интересно, когда я был в Котласе, Кончик взял те пять рублей у меня дома? — Подозрительность тети Поли и родителей уже не вызывала возмущения. — Такой тип способен на любую подлость».

Они доказывали ему, что все плохо в стране, страна катится в пропасть, он стал чужаком для них, все трое объединились против него. Дюк ругал милицию и высказывал недовольство верхушкой, потому что оторвалась от народа. Степан поддакивал ему.

Юра всплеснул руками.

— Вы с ума посходили! Обалденно!.. Ты что хочешь, Дюк, чтобы Хрущев ходил пешком по улице и здоровался с нами за руку?

— А почему бы нет?

— А почему он не хочет с нами здороваться? — рассмеялся Гончаров.

— Ты-то должен понимать, — не слушая его, сказал Юра Дюкину.

Гончаров, обиженный пренебрежением, вышел в середину кружка.

— Если он нами руководит — должен с нами не брезговать за ручку здоровкаться...

— Погоди, Степа...

— Ты мне скажи, должен или не должен? — Он железною хваткой обхватил Юру.

— Гончар, пусти. Ты что?.. — Освободившись, он обратился к Дюкину: — Я всего только мастером поработал, и то понял, что значит людьми руководить. Что значит дисциплина на работе... Если каждый из нас станет тянуть туда, куда ему взбрендит в башку, — никакого дела нельзя будет сделать. Вот этот столб фонарный не смогут установить... привезти, подсоединить ток, ввернуть лампу...

— Привезем, — сказал Дюкин.

— Я его на себе приволоку, — сказал Гончаров.

— Разъезжает по всему миру. Речи произносит. — Дюкин покрутил пальцем. — Сталин никуда не ездил, а безобразия меньше было.

— Много он с тобой за ручку здоровался? и часто ты его видел?.. Прости, Дюк, тебя сиротой Сталин сделал или Хрущев?

— Кто сделал, тот и сделал!..

— У меня отец на фронте погиб, — сказал Гончаров.

— Сколько красивых слов в газетах пишут, — сказал Кончик, — все едино... А ты, Щегол, прямо правоверный патриот заделался.

— Скажешь, милиция такая, как должна быть? — спросил Дюкин.

— Хитрецы вы, — сказал Юра. — Когда за каждое слово хватали без суда и следствия, у вас рты на замочек были закрыты. Раньше помалкивали... Сейчас безопасно — можете критиковать, сколько душе угодно. Свободно можно говорить чего хочешь, вы и обрадовались... вместо того, чтобы оценить...

— Чего ценить? Чего ценить?

— Да!.. Чего ценить? — вслед за Дюкиным повторил Гончаров.

— Ты вот на Сталина все валишь, — сказал Дюкин, — а сейчас ничуть не лучше. Избивают в милиции, обирают... Евгения Ильича взяли за ничто и отметелили, не слабее чем Славца тогда, помните? Деньги, все какие были при нем, отобрали и не вернули.

— Да брось ты.

— Нечем крыть? — обрадовался Гончаров.

— Безобразий кругом навалом. Никакого порядка, — сказал Кольцов. — Красивые слова зато они умеют сказать. Научились.

— Раньше было больше безобразий, только все молчали, — сказал Юра. — У моей Юли... отец... Ладно, замнем для ясности.

— Ты хочешь быть над схваткой, — сказал Дюкин. — Как какой-нибудь рафинированный интеллигент. Но так может получиться только в твоем воображении. Все мы катаемся в общей куче, а кто презирает кучу, такому человеку нет места в жизни. Ты даже сочтешь неприличным, если я возьму и подойду к тому прохожему и скажу ему, что мне не нравится его рубашка. Пусть носит ее, черт с ним; но я могу сказать ему мое мнение? Чтоб не погрязал в своем самодовольстве?

— Нельзя приставать к незнакомым... Тебе, Дюк, тоже ведь будет неприятно, если какой-то обормот, совершенно незнакомый, подойдет и скажет тебе какую-нибудь гадость? Нельзя другим людям делать то, чего не хочешь, чтобы делали тебе.

— Чушь! Если мне неприятно, когда мне говорят правду в лицо — а мне это не всегда приятно — разве я не должен говорить другим правду?

— Не всегда надо лезть со своей правдой, если не просят тебя.

— Ну, это по-твоему, по-интеллигентски — красивая мина... красивые манеры...

— А вот я захочу, — сказал Гончаров, — и лапанý ту девку. Ей сначала неприятно покажется, а потом привыкнет, понравится.

— Да ты совсем озверел, Гончар! — Юра подумал, глупость все это, бесполезно с ними спорить. «Этот Гончар тупой, как... как ненаточенные коньки!»

У Жени Корина он встретил сюрприз в лице чучельника. Они обнялись и расцеловались.

— Как живешь, Юра?

— Ты когда приехал, обормот!.. Где остановился? Почему я не знаю?

— Остановился у друзей одних... Должен был после Жени к тебе ехать. Я здесь с Верухой. На Камчатку переселяемся, к моим.

— Ты с ней?!

— Да. Она в положении...

— Вы поженились?

— Можно так сказать. Формальности всегда можно соблюсти, когда время свободное появится... Сначала договорились, что она останется в Копытове, а я один еду. Она меня до поезда провожала. В Котлас. Стоит на платформе и такими собачьими глазами смотрит... у меня сердце не выдержало. Я говорю: садись, бегу за вторым билетом...

— А вещи? — Юра с восторгом принимал знакомую эту прочность, монолитность повадки, изумляясь тому, что слышит, он и сам начинал ощущать себя в его присутствии уверенным, прочным.

— Она тот же вопрос задала.

— Ну? А ты что?

— А я говорю: к черту вещи! Потом напишем, чего-нибудь пришлют. Мы уже с дороги написали... Я с ней так и жил в нашей с тобой хибаре.

— Я уехал, а вы, значит...

Алексей улыбнулся хмурой таежной улыбкой.

— А что еще делать мужчине и женщине, если они остались под одной крышей на зиму? Если они не инвалиды?

Потрясающе!..

— Веселые новости про Никиту я узнаю, — сказал Женя.

— Да, паразит я, — сказал чучельник. — Мне его жалко. Окончательно спился. Мне его не хватает...

— Железный староста.

— Он раньше еще начал пить, — сказал Юра. — Мы не виноваты. Она ушла от него в первый же вечер, когда приехала... Однажды я после работы встретил ее, идет понурая... Оказалось, она два дня уже не ела. Ну, я повел ее в столовую, накормил, а потом привел к нам: ей ночевать негде было. Мы с Лешкой на моей кровати легли, а ей его отдали...

— А когда ты уехал... — сказал Алексей.

— Тебя, — перебил Юра, — обратно на свою кровать потянуло. Стало жалко, что вытеснили с нее!..

— Грустно, — сказал Женя. — Честнейший человек. Сколько ему сейчас?

— Двадцать девять... Он потом тоже женился — на местной. Но пить не бросил.

— Я не знал, что Никита женился... Совсем пропал? — спросил Юра.

— Мужик он в общем-то закаленный... но... Ты видел, до каких он образов упивается.

— Еще бы. Как ты из-под него не мог выкарабкаться, а все равно как главный спрашивал твердо и повелительно: «Будешь снимать сапоги, говори, будешь!..» Я тебе писал.

— Помню, — сказал Женя. — Верно, не хватает его.

— Не хватает, — повторил чучельник. — Женя, из Университета кого-нибудь встречал?

— Нет.

— Не был там?.. Почему?

— Не хочу.

— А Лизу не хочешь повидать?

— Лизу можно повидать, но...

— Она много беспокоилась за тебя, когда заваруха получилась. А?..

Женя не глядел на него и не отвечал. С Лизой он хотел бы увидеться, с грустью вспоминал ее; но курс его закончил в этом году Университет — все контакты были прерваны. Он мог бы найти старых знакомых и через них Лизу, но стоило подумать о них, словно непреодолимая стена вставала на пути: отвращение поднималось от одной мысли приблизиться к несправедливому прошлому.

— А помнишь, крысы с нами жили. Не меньше тысячи. Только спать ляжем, свет выключим — начинается по всей комнате топот, беготня, что-то шмякается с печки на пол... настоящая русская печка была... На столе ложечки, стаканы позванивают. Забыли как-то на столе буханку хлеба, утром нашли ее в углу — всю изгрызанную, ничего почти не осталось. Здоровенный стол посреди комнаты: я за него садился писать, рядом ставил заряженную мелкашку и коробку с патронами. По потолку, в стенах все время слышалось: тра-та-та-та-та!.. Услышишь крысу, на звук шмальнешь... попал, не попал — на какое-то время все тихо делается. Однажды стреляю, и дверь открывается. Он входит. А я прямо над дверью выстрелил. Я обалдел!.. Руки, ноги трясутся...

— Про этот выстрел ты тоже писал, — сказал Женя.

— А знаешь, — сказал Алексей, — Батманов за мое ружье давал мне свое, и в придачу два литра спирта. Коршун, наверное, метров сто над нами — говорит, не возьмешь. Я его подбил на лету, сто метров!.. с одного выстрела. Ну, он сразу меняться захотел.

— Леша, ты ко мне ночевать поедешь.

— Посмотрим.

Юра и Алексей закурили. Женя не присоединился к ним.

— И в армии не курил? — спросил чучельник.

— Я предпочитал лишний сахар.

— А зубы? — спросил Юра.

— Зубы у меня затупились как раз в меру, чтобы закончить институт и завоевать себе место под солнцем.

— Правильно, — сказал Алексей. — Негоже, чтобы наверх ползли одни только Фурсенки.

— У нас здесь местные примеры имеются. Вот хотя бы твой сосед Солоха, — шепотом сказал Юра и громко рассмеялся.

— У вас в полку не слышно было, чтобы особый отдел пытался завербовать в доносители? — спросил чучельник. — Мне рассказывал один парень, они всегда среди солдат шпиков держат.

Женя посмотрел на его открытое, честное лицо, посмотрел так же открыто и честно.

— Нет. Не слышал... у нас. Но думаю, что обязательно стукачей насаждают не только среди солдат... в каждом коллективе, может быть, даже со школы. Наукой это не установлено... но если прикинуть — каждый десятый, пятнадцатый... Иначе нельзя.

— Что нельзя? — спросил Юра.

— Под контролем держать массу нельзя, ее настроения и, главное, по-видимому, для них — намерения. Учти, Щегол, с твоим языком... они тебя не поймут.

— Я давно потерял охоту к откровенным разговорам с незнакомыми людьми, — не без гордости объявил Юра.

— А со знакомыми? — спросил Женя.

Юра потерянно посмотрел на него и углубился в раздумье.

— Так ты мне скажи, ты — в Бауманском?

— Да. Взяли на третий курс. Буду работать, и учиться на вечернем.

— Хочешь — поехали со мной на Камчатку. Охота там лучше, чем в Архангельской области. Учиться и там можно — переводись на заочное.

— В Бауманском нет заочного. Спасибо, Леша дорогой... Я наездился так, что хватит. Во всяком случае, в ближайшее время я должен жить здесь, в Москве. У меня определенные обязательства перед мамой — важней всего-всего...

— Да, я тоже еду к матери и к отцу. Осяду там... Хорошая там жизнь. Не то что в Москве — вы живете какой-то подземной жизнью, нарыли переходов, тоннелей... Юра, бери жену и приезжай.

— Нам два года учиться.

— Напишешь мне перед распределением, я вам организую персональный вызов. Приедешь?

— Приедем. С детства мечтал попасть на Камчатку. На Шпицберген и в Ленкорань. На Шпицберген уже, наверное, не попаду, но в Ленкорань и на Камчатку обязательно...

— Ну-ну... надежды юношей питают. Я буду ждать тебя.

— Слушай, Женя, а ведь мы заезжали в Днепропетровск. Я видел твою бабушку... тамошнюю, твою и юлину, и всю вашу родню. Тетя Мария, Алла ее дочка... Радости было, слез было. Вот поэтому погода была дождливая. Завтра после практики учеба начинается. То лили дожди, холодина, а как учиться — пожалуйста. Жарища. Как вам нравится? конец сентября веселее, чем начало.

— Ты бабушку Катерину видел?

— Да. Совсем старенькая. Маленькая, согнутая... Очень добрая старушка.

— Бабушка с ней все время хотела повидаться... Как только первый отпуск — я к ней поеду.

— Поспешай, милый.

— Ты имеешь в виду?.. Ах, черт. Тогда... праздник будет дня три... Коплю деньги.

— Нужно сто пятьдесят рублей туда и обратно, в общем вагоне.

— Поеду хоть на колесе.

— Я могу одолжить, — сказал Алексей. — Потом отдашь, когда сможешь. Какие это деньги? Начнешь работать, и после двух получек все становится на свои места...

Они сидели во дворе. Хлопнула калитка. Вошла тетя Клава, семеня ногами, шепча себе под нос; ее огромные доисторические ботинки шаркали по земле. Она отомкнула замок, открыла и закрыла дверь. Чего-то не хватало Жене. Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Рядом говорили, но он уже не слышал их, неуловимое чувство потери до глубины души затронуло его. Он копался в памяти, напрягся невольно, — и, наконец, он понял, что не услышал лая Жучки: она не пропускала ничей приход. Пока он пребывал в армии, Жучку поймали собачники, еще при бабушке и на ее глазах, и просьбы ее не помогли. Вспомнилась бабушка София; он с ужасом вглядывался в свои воспоминания: покойный Хмарун, поручение остаться при мертвом дяде Косте, убитом сумасшедшим Василием, и как он бросил Костю, торопясь на вечер в школу — ради... да, ради Валентины... Как-то получилось, что он делал подлость за подлостью, он столько уже жил, и вокруг него теснились и тревожили совесть его мертвые: обезображенное тело Толика Пименова; дядя Костя; Игнат Хмарун, с ним он не простился перед армией; бабушка София. Отчаяние вдруг рвануло по сердцу, прошло волной по рукам и по ногам, и эта волна оставила в конечностях онемение, слабость, противную дрожь.

Он быстро встал и повернулся к ним спиною, чтобы они не увидели его лицо. «Я старый, подумал он. — Мне двадцать три года... Устройство на работу, в институт — тяжело дался год пятьдесят девятый... Я такой старый...» Последняя мысль опять напомнила Валентину; Людмила не без злорадства сообщила ему в Забайкалье правду о ней, она постоянно ее недолюбливала. Ослепленная своим чувством, не понимала, какой удар наносит ему.

Он ее встретил на сквере и отвернулся; она катила детскую коляску. Он не узнал и не хотел узнать, смотрит ли она на него. Он прошел спокойно и уверенно, а в это время сосуды сердца и мозга выдерживали штурм горячего тока крови. Позднее он подумал: «Я могу не злиться на нее и не думать плохо о ней. Но я имею право не замечать ее и не разговаривать с нею».

Юра и Алексей говорили о литературе.

— Ты помнишь в прошлом году постановление пленума по литературе?.. — спросил Алексей. — У вас тоже говорят? «Нам нужны такие Щедрины и Гоголи, чтобы нас не трогали...» А? Что это? Сегодня, чтобы быть писателем и не продать свою душу, нужно иметь в два раза больше извилин, чем при царском режиме, или чем за рубежом. И то не поможет. Твои рассказы, что ты прислал, и обе повести прочла библиотекарша. Мне захотелось узнать, чего она скажет. Человек восемь-двенадцать из ее кружка прочли, и завидовали мне, что я твой друг.

Юра замер, застыл от смущения; легкий румянец выступил на щеках.

— Интересно? Правда?..

— Я читал, не мог оторваться. Чудно — знакомая наша жизнь до потрохов, ничего кажется нового...

— Что сказала?

— Повторила твое словечко — потрясающе. А ребята сперва не поверили, что это ты написал. Потом кое-кто ходил за мной, толковали, как ты по-новому открыл им глаза на них самих. Ты — гений, Юра!

С трудом преодолевая нахлынувшее счастье и робость, Юра спросил:

— А ты пишешь?

— Да некогда... представь, в нынешнем году ни одной строчки не написал. То я женился, то чучелами увлекся.

— Чем ты их наполнял?

— Всякой дрянью. Как только ты покинул меня, иссяк источник ваты. Перед отъездом я, наверное, полсотни чучел раздарил и распродал. Бросил клич: по трешке. Ты не поверишь, Юра, — аж из Котласа приезжали ко мне. Коршуна того парящего помнишь? — Никита попросил, я ему дал на память... Он на меня ничуть не обозлился...

Женя будто новыми глазами смотрел на деревья в саду, они стояли зеленые и радостные: появилась после армии новизна восприятия. Ему показалось, что наверху, среди листьев большого дерева, он видит два яблока. Он подошел, но снизу не было видно; взялся руками за ствол и потряс. Две крупных антоновки одна за другой упали на землю, чуть не попав ему по голове. Он наклонился их поднять, и тут еще третье яблоко стукнуло больно его по спине.

Он вернулся, отдал одно яблоко Алексею и Юре, а два отнес в дом и положил их перед Людмилой — для нее и для мамы, когда она придет.

— Валя моя интересуется... Отчего бы тебе, в самом деле, не пойти с нею — хоть в кино? Тебе же нужно с кем-то... встречаться.

Речь шла о ее подруге, но Женя поморщился, услышав имя.

— Не нужно.

— Гриша возьмет билеты... пойдем вчетвером в «Орион» на итальянский фильм.

— Без меня.

— Она симпатичная. И тебя вправду любит, посчитай сколько лет. Ждала тебя. — Он покачал головой. — Глупо ты делаешь. Мама из-за тебя волнуется...

— Не приставай ко мне со своей Валей...

— Что ж ты, будешь один?

— Можно подумать, мне восемьдесят лет.

— В твоем возрасте нельзя быть одному.

— Скажите, пожалуйста... От горшка два вершка... Жаль, одуванчиков нет.

— Тебе добра желают. Я бы на твоем месте... Дурак ты....

— Все может быть. — Коробило от разговора, и смешно было слушать Людмилу, раздражение и подспудное чувство признательности вывели из равновесия; он насмешливо вгляделся в нее: — Сама-то ты, думаешь, умная?

— Ты о?..

— Да, я о Косом.

— Если ты еще хотя бы один раз назовешь его так, я с тобой до смерти ни слова не скажу!.. — Глаза ее сверкнули обидой.

— Извиняюсь!.. Ну, хорошо — Мороз. Пусть будет так... Он же пустой, как пробка.

— За что вы все его не любите?

— Я не сказал, что не люблю. Для меня неожиданность, что ты... Не знаю, что именно... но я ждал от тебя чего-то другого. Не собираюсь ни в чем убеждать...

— Но мы о тебе говорили! Кстати, помнишь, вы дружили? Татьяна с Просторной...

— О-о... как ты мне надоела!..

— Погоди. Что Вале сказать?

— Что хочешь.

— Будешь потом жалеть. Она без тебя не пропадет: за нею, знаешь, ухаживают...

— Дай Бог ей счастья. Без меня.

— Дурак.

— Если ты мне не веришь, — сказал он, — спроси у Щегла. Спроси у кого хочешь. Он тебя не стоит. Эта компания Кончик и Ко... Мороз — мало таких девчонок, кого они стоят. Я не знаю, как далеко зашли ваши отношения и какие у тебя планы...

— Я тебя не спрашиваю! Обойдусь без твоих советов! Он лучше вас всех!.. Он лучше всех!

«Во всем, в мелочах и в большом, подумал он, глядя, как она беснуется, — человек любит, чтобы другие с уважением относились к делу, которым он занимается, даже если он сам через минуту отвернется от него как от никчемного. В армии, когда солдата заставили драить порог — до белизны — накануне инспекции генерала, он зверем кинулся на солдата, за то что тот нечаянно наступил и оставил след сапога на этом дурацком пороге... Как она слепа, он может сделать ее несчастной: ненадежный человек — и вообще какой Косой человек?.. Впрочем, разве я не был слеп? Мы все слепые во всем, что касается нас самих».

Рука его потянулась к карману. Он достал паспорт, открыл, внутри лежала фотография мамы; за родным и любимым лицом привиделось ему другое — худощавое, вытянутое, с слегка обозначенными скулами, и с белесыми волосами на голове.

«Слепые...»

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100