Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава вторая

31 декабря Зинаида погладила белье, кончила уборку в доме и села, вздохнув, на стул, жалобно посмотрела на сына, на бабушку Софию. Ее пригласила на новогодний вечер сотрудница по работе, и ей хотелось пойти. Коллектив у них, как в большинстве общественных библиотек — районных, городских — был добрый, мирный, зарплат больших здесь не получали, и люди подбирались, в основном, такие, кто любил книгу, живое общение с людьми, — простосердечные, нечерствые; в ведомственных библиотеках: заводских, министерских, институтских — оклады значительно выше, а загруженность работой в еще большей степени ниже, и туда устремляются на свободное место блатные проныры и всеми правдами и неправдами укореняются там.

Женя, опираясь на локоть, лежал на диване и смотрел в книгу, но, кажется, не читал. Бабушка лежала на левом боку с прикрытыми глазами. Зинаида подумала, вредно, что она так мало двигается; и сколько времени может выдержать сердце эту задышку? Ей страшно было продолжить мысль — там, дальше, сознание выстроило барьер, приближаясь к которому, оно отбрасывалось вспять и никогда не заглядывало через него.

Людмила перебирала свою коллекцию лент и лоскутков, вечером она собиралась пойти к Тане, внучке Хмаруна, но должна была не поздно вернуться. Самое правильное, подумала Зинаида, устроить небольшое празднество дома, для всех. Как я могу бросить их одних?.. И даже елки в этом году нет у нас.

В комнате пахло свежевымытым полом.

Бабушка захрипела во сне, закончив стоном, и открыла глаза.

В дверь постучали, Людмила побежала открыть, вошла Катерина, дочь хозяина.

— По-соседски поздравить... Тебя Зинаида... Тебя, баба София. И вас тоже...

— Спасибо.

— Мы тебя от всей души поздравляем, — сказала Зинаида.

— Дождь? — спросила бабушка.

— Льет, как будто не зима.

— Вот на их голову!.. Ни зимы, ни лета не стало, — сказала бабушка. — Разве в старое время такой был Новый год?

У Зинаиды в памяти осталось, как дочь вскочила из-за стола и побежала открыть Катерине, изящное, гибкое тело, на зависть молодое, промелькнуло туда и обратно. Она опять посмотрела на Людмилу, и радостно, и грустно подумав: «Невеста... Шестнадцатый год...»

Вот и маму, подумал Женя, хотя бы Катерина вспомнила. Я бы сейчас обрадовался черт знает кому!..

Катерина спросила:

— Куда — уходишь?

— Нет... Будем дома. — Зинаида оглядела всех своих.

— Зачем тебе дома? — быстро спросила бабушка. — Иди. Не думай, иди. Чего тебе дома и дома?.. Новый год погуляй. Женечка, мабуть, тоже уйдет. Ан-нет — заляжем спать, выспимся... А ты иди обязательно.

— Гулять сегодня будем все вместе, мама.

— Новый год устроим? — радостно спросила Людмила.

— Давайте? — Зинаида смотрела на сына.

— А елка? — спросила Людмила.

— Елку еще не поздно какую ни какую достать. Поезжайте с Женей к Ярославскому вокзалу... а то на всякий случай загляните на Преображенке на елочный базар, чем черт не шутит... На вокзале наверняка можно достать. Сначала — на базар, а если там уже пусто...

— Вот здорово!.. Устроим Новый год!.. Я Таню к нам позову, можно?

— Ну, я пойду, еще прибираться надо, — сказала Катерина. — У тебя чисто, как на картинке.

Попрощались, напоследок повторили наилучшие пожелания.

Зинаида проводила ее до наружной двери — и впустила Валю.

Ситуация менялась полностью, и могли измениться планы на вечер; она удержалась от вопросов. Голос у Вали сорвался, когда она поздоровалась, и Зинаида увидела, что лицо ее бледно от волнения, но отчего волнение и с какой целью она пришла — Зинаида почувствовала и сердце, и слабость в ногах: может быть, вся судьба сына зависела от этой чужой девицы. Она с большим трудом усмирила нетерпение свое и села тут же, на террасе, боясь увидеть, как он встретит ее, когда она войдет. Она стала убеждать себя, что он рассудительный, он гордый, умный и умеет преодолеть трудности, — на случай, если Валя принесла плохое. Но плохого не могло быть: ведь она пришла.

— Давненько что-то ты у нас не являлась, — простодушно заметила бабушка.

Валя улыбнулась ей и пожала плечами. Людмила недобро посмотрела на гостью, предчувствуя, что из-за нее ломается праздник. Женя отложил книгу, сидел и не старался ей помочь в разговоре. Она сама подвинула стул и села напротив него.

— Ты куда-нибудь вечером идешь?

— Не знаю. Еще не решил.

— Больше времени... дома сидишь? — Он смотрел с сжатыми губами и не собирался ей ответить, смотрел в стену напротив, над левым ее плечом, она замолчала и, оттого что надо было быстро что-то говорить, продолжала растерянно молчать. Она стремительно наклонилась и кончиками пальцев прикоснулась к его лицу. Он, не меняя выражения, посмотрел ей в глаза. Еле слышный ядовитый, весенний запах распространялся вокруг нее, пахло ею — дождем? молодым женским телом? духами? Он не пошевелился. Она покачала головой и сказала тихо-тихо, голос ее срывался, и каждая его вибрация снимала по одной обиде с сердца, оно освобождалось от жесткой пелены, но лицо Жени все еще оставалось холодно, а она смотрела на него укоризненно, с нежною мольбой: — Я боялась... что ты уже куда-то... с кем-то договорился... Совсем не застану тебя... Почему ты меня так забросил?.. Женчик, — и губами, глядя ему в глаза, неслышно, — мой...

Он увидел, что Людмила, делая безразличный вид, наблюдает за ними, поднялся с дивана, ему захотелось ходить, но ходить было негде, и он опять сел на прежнее место.

— Бери его и уходите, — сказала бабушка. — Идите гулять. Под дождь. — Она засмеялась. — Ну и ну, под Новый год — дождь: такое счастье... Идите. Чего сидеть в четырех стенах? Он мне надоел.

— Гонишь? Выгоняешь? — Женя почти совсем оттаял, но теперь ему неловко было смотреть на Валю, и вообще при свидетелях ее присутствие сделалось стеснительно. Как мы отвыкли, мельком он подумал, — как я отвык.

Зинаида, сидя на террасе, с облегчением и теплотой подумала о матери: какая простая и мудрая, я бы так не смогла... Мама, мама — что же делать? к кому обратиться?

И Валя, избегая смотреть на него, словно бы тоже почувствовав неловкость, сказала бабушке:

— Я хочу его пригласить ко мне на Новый год.

— Компания будет? — спросила бабушка.

— Как сказать.

— Так и скажи. — Женя увидел, как она покраснела, все лицо вдруг покрылось пунцовыми пятнами, стало некрасивое, ему остро захотелось обнять, защитить ее, он полностью забыл беспросветность свою, она отвернулась, притворяясь, будто занялась прической. — Хочешь, оставайся с нами. Мы решили дома праздновать.

Людмила радостно пискнула.

— А ко мне? — испуганно спросила Валя.

— Кто у тебя?

— Потом скажу.

— Нет уж, — вступилась Зинаида, — раз тебя Валя приглашает, не отказывайся. И я пойду к моим знакомым, а то они на меня страшно обидятся.

— Идите, идите, — сказала бабушка. — И ты, Милочка, иди: ведь ты договорилась.

— Да! А я думала, что у нас.

— Хочешь — приходите сюда. Приводи всех, кого хочешь.

— А что, если я возьму ее с собой? Мама, она взрослая. Валя возьмет над ней опеку, и я... — Валя, он вдруг заметил, вытаращила глаза. — Что?

— Ничего.

Он подождал, но она больше ничего не добавила, и словно не замечая его, смотрела в пространство.

— Идешь? — Он подмигнул Людмиле.

— Нет!.. Ты слышал, — взвизгнула Людмила, как ужаленная, — бабушка говорит: я до-го-во-ри-лась!.. Не слышишь!

— Подумаешь, передоговоришься...

— Нет! Нет!

— Мила, успокойся. Этот Новый год будет так, а на следующий заранее условимся, чтобы встретить у нас.

— Милочка, да приводи всех сюда. Эка печаль... Нехай они идут!.. А мы попразднуем лучше, чем кто-нибудь!

— Ничего не понимаю... Может, правда, здесь встретим... Как, Валя?

— Как хочешь, — сухо ответила она.

— Нет! — выкрикнула Людмила.

Зинаида сказала:

— Мила пойдет к Тане. Ты пойдешь к Вале. А я пойду к моим знакомым. Решили!

— А я залягу спать.

— Да, мамочка, а ты заляжешь спать.

Жене показалось, все эти женщины что-то такое понимают, что скрыто от него, Валя и Людмила недовольны, мама гнет свою линию, а он один будто стремится против течения: он решил подчиниться. Единственно, жаль — он хотел, чтобы это была проверка Вале, ее искренности — не получилось.

Мокрота сыпалась с неба, под ногами хлюпала слякоть.

— Я соскучилась... безумно... — прижимаясь с силой и едва не столкнув его на мостовую, она сказала: — Ах, Женя, мне так тебя... надо. Не могу без тебя. Я со-ску-чи-лась... А ты?

В сумраке мокрого вечера глаза и губы блестели, она остановилась, заглядывая ему в лицо. Он видел близко два темных глаза, так близко, что плохо различал их, они сливались, чуть ниже полураскрытые губы вдруг обозначились, и с щемящей тоской в сердце и грустью безнадежности он наклонил голову и взял ее губы в свои. Она теснее придвинулась к нему, он почувствовал, как она дрожит. Было сладко и грустно и непонятно почему щемило сердце, а разум отключился как обычно. Он поддерживал руками ее за спину, она сложила свои руки, как солдатик, по стойке смирно. Потом обняла его за шею, крепко притянула, вздохнув сдавленно, с дрожью, он ощутил холод мокрых ее рукавов на шее, теплыми губами она стала целовать его нос, щеку, под глазами, уголки губ, делая больно и ему, и наверное себе, по улице прошли люди, засмеялись, она бросилась лицом ему в грудь, зарылась, замерла на секунду. Ему захотелось отомстить за ее обиду. Он вдруг перестал дышать от предчувствия чего-то нового, неизведанного, счастливого, страстность ее и ее мысли — он, кажется, верно их уловил, но боялся себе поверить. Она взяла его под руку.

— Идем?

— Да, — сказала она.

Он пожалел, что перед уходом отбросил розовую сорочку, к ней имелся у него золотисто-бежевый галстук — полчаса назад он не захотел красоваться перед Валей и ее гостями в самой своей шикарной сорочке и надел обычную белую. Но теперь он готов был на что угодно, лишь бы сделать ей приятное, даже если оно шло от других людей, через их одобрение его внешности. Мгновенно вспомнил Косого и Любимова с его коком, как у петуха, Катина с его длинным ногтем на мизинце — как все мы любим проявлять себя через внешнее — покойный Леня выражал себя, гоняя на мотоцикле.

Он подумал, возвращаясь мыслью к тому неизведанному, что манило счастьем и страшило, — как мало я знаю... ничего не знаю, кроме дурацких уличных разговоров, а в художественной литературе всегда так туманно, неопределенно. Он десятки раз задавал себе вопрос, как это происходит, но все, что приходило со стороны, звучало пошлостью, грубой похабщиной, ему претило углубляться — и сейчас он не стал ни о чем думать. Они взялись за руки, шли молча, и он наслаждался после долгой разлуки; он понял, что она самый родной, желанный для него человек, и говорить ни к чему, ей без слов ясно его чувство. Ее теплые губы запомнились кожей лица, но он держал ее за руку, шел не останавливаясь, и поворачивая голову видел огромные, расширенные глаза на бледном лице. А с неба сыпалась мокрота ему на волосы, сыпалась, сыпалась, и когда подошли к дому, он удивился, что темные окна, но не спросил почему, в конце концов, еще было довольно рано, они как заговорщики тихо отворили дверь, тихо вошли. И тут же она обняла его, уже без пальто, он не заметил, когда она успела снять и куда дела, держа его за шею одной рукой, словно боясь потерять, она второй рукой расстегивала пуговицы на его пальто, и льнула к нему, и стряхнула воду с его волос, сняла с себя шапочку и бросила за спину не глядя. Он поцеловал ее в открытую шею.

— Светлый мой...

— Крепче обними, — шепнула она на ухо. — Еще... о, еще... Сделай мне больно... О...

Этот шепот грохотал у него в ушах, как крыша во сне, в котором приснился ему Гена. Все было как во сне. Разума не было, все, что он замечал извне, может быть, и запоминалось, но в данную минуту проходило мимо сознания, голова ощущалась как раздутый шар, наполненный чем-то бесформенным и вязким, в то время как руки, губы, нервные окончания и целиком тело со всеми внутренностями жили возбужденной, надрывной жизнью, такой интенсивной, что Женя забыл обо всем полностью, только эти плечи, это лицо, ключица и ямка посередине, и грудь, и прикосновения ее рук на своей коже, даже ее уже не было, как и его самого, только то, что они делали в это мгновение, оставалось на свете. Он чувствовал так пронзительно, что в какой-то момент слезы навернулись на глаза. Он осторожно ладонью погладил ее грудь, потом переменил руку и так же осторожно и нежно погладил другую грудь. В темноте он видел блеск ее глаз. Она обняла его и потянула за собой, пятясь спиною. Он пошел, споткнулся, когда она начала падать, и они оказались на тахте, она под ним, он чуть-чуть сполз с нее, чтобы не причинить ей боль. И он подумал с мимолетной тоской, и тут же забыл, что не готов к дальнейшему, там, где его тело переходило в ноги, ничего не напряглось, как мягкая, неощущаемая тряпочка было его орудие; но мысли отвлеклись, истончились, и разум снова отключился. Она взяла его руку и положила себе на нижнюю часть живота. Мягкая женская плоть через руку ударила ему в грудь, в спину, по позвоночнику прошла невыразимой сладостью, и он с замиранием сердца подвинул руку ниже. Через платье он не чувствовал, чего именно касается его рука, но запретность и достижение цели кружили голову, трепет прошел по ее телу, он отпустил и снова взял, и опять затрепетало тесно прижатое к нему тело, и вдруг он почувствовал, оно поднялось в брюках, встало крепко, так что даже сделалось больно там, она сотрясалась от дрожи, и будто задыхалась, — на него напало сумасшедшее нетерпение, он впился губами в ее губы, не отпуская их, с силою развел рукой сжимающиеся ноги, она вскрикнула и руками мешала ему, а он откинул подол платья и, просунув руку, стал сдергивать, сдергивать штанишки, они зацепились, и она придавливала их ягодицами. Ноги ниже колен неудобно свисали с тахты. Он от губ ее переместил свои губы к уху и шепотом выдохнул:

— Давай разуемся...

— Да... Да... — Она коротко засмеялась от щекотки, дернулась и провела ухом по губам ему. — На!.. На!.. Лапушка, я дам тебе... я сама дам... Я тебя...

Это «дам, не дам» — уличное — в ее устах умилило и примирило его с собою, он уже сдержаннее, думая и о ней тоже, помог ей снять штанишки и чулки, его брюки с трусами были спущены к коленям, только темнота спасала его от сильного смущения.

И когда она вскрикнула и он, насовсем перестав быть разумным человеком, еще и еще углублялся, сливался с нею, и все ему было мало, и он еще, еще стремился словно к близкому финишу, и в позвоночнике сладостная судорога от шейных позвонков к пояснице, через все тело, парализовала, отдаваясь в горле и в корнях зубов, а потом отпустила, и возвратились первые слабые отблески сознания, — он лег на бок подле нее и только тогда вспомнил, как шумно дышал, одно время со стоном, внедряясь в нее не только в одном-единственном месте, но страстно желая слить собственное тело воедино с ее телом, полностью раствориться и слиться в новое, общее существо, вспомнил, как слышал ее бурное дыхание, ее стоны, ее судорогу — и это было счастливее, чем собственное наслаждение. Он заметил, что уже меньше смущается; полагая, что в ее проявлениях ничего нет постыдного, также и сам не устыдился раскованности и откровенности своих чувств: для него ценным, желанным и нужным в самоутверждении было знать и видеть, что и она испытала блаженство, он дал ей счастье, равное тому, какое получил. Чем бесконтрольнее, в сравнении с нормальной жизнью, чем необычнее проявляла себя она, не скованная никакими соображениями собственного достоинства, тем еще роднее стала она ему.

Он погладил ее по волосам и по щеке, она поцеловала его ладонь. Мягко и радостно толкнуло его в сердце. Он перевернулся на живот и поцеловал ее в грудь, взял руки и стал их целовать. Она ответила ему, поцеловала в лицо, потом их губы встретились.

— Котенок, гости придут...

— Никого не будет.

— Никого?

— Не будет.

— А твои папа и мама?

— Они уехали на два дня. Я нарочно осталась... для тебя... — Она обняла его, и они поцеловались так долго, что задохнулись.

— Никого не будет? — с сомнением спросил он.

— Да, да, мой дорогой... Никого — только ты и я. Ты и я. Мой... Женчик... Мой?

— Твой... Твой.

— А я твоя. Я — твоя... Ой, здесь чего-то мокро.

— Да. А мне жарко. Кто сверху, тому жарко.

— Вот возьми. — Она протянула ему снятую свою вещицу. — Я все узнала. Ты не думай и не беспокойся: я не забеременею.

— Я не беспокоюсь, — целуя ее, сказал он. — Наоборот... Но просто сейчас немного...

— ...беспокойно? Я все узнала, там по числам. Таблица такая.

— Нет. немного не ко времени. Но все равно, кроме тебя, никого у меня никогда не будет.

Они продолжали говорить шепотом.

— О, как ты мне нужен!.. Если бы ты знал...

— И ты мне нужна.

— Это, наверное, кровь: липко... — Смущенно, вполголоса она сказала скороговоркой: — Ладно. Я после смою. Надо было постелиться. Мы как муж и жена теперь.

— Мы давно с тобой как муж и жена.

— Нет-нет. Теперь совсем как муж и жена. Ты вот сюда подвинься, чтобы не испачкаться. А руку положи сюда, слышишь, как бьется?

— Ох ты... — В ладонь ему ударяло ее сердце, он осязал ребра, а пальцы касались мягкой и нежной груди, он нащупал сосок и слегка надавил на него подушечкой указательного пальца. Она обеими руками прижала его руку, дыша опять учащенно и слышно. И в нем поднялась эта безумная волна, отключила мозги и бросила его в объятия любимой.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100