Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава третья

— Женчик, — шепотом спросила она, — тебе не стыдно? Совсем-совсем не стыдно?.. Странно как. Будто я не женщина, а ты не мужчина. Просто мой. Вот взяла — и прижала к себе. Женчик, совсем не стыдно?

— Не знаю.

— А мне совсем не стыдно... Хотя немного стыдно. А тебе?

— Не знаю, — с улыбкой ответил он.

Но она говорила, говорила за двоих, стесняясь повысить голос, и он тоже говорил шепотом, как будто кто-то мог их услышать, они были одни в квартире, бледный сумрак нового дня высветлил серое окно, по стеклам крапал дождик, он и всю ночь стучал по окну, у них горел свет, Женя откинул одеяло, встав на колени, смотрел на нее, всю голую, провел ладонью, тело прохладное, молочно-белое, особенно нежное место было выше колена, с внутренней стороны ноги, локти были шершавые, серовато-розовые, правая грудь показалась ему по размеру больше, чем левая, Валя обрадованно согласилась:

— Да, да, мне и лифчик из-за этого приходится ушивать... А здесь ты мне сделал больно вчера, когда дернул штанишки.

— Где? Здесь? — Он наклонился и припал губами там, где она показала.

— Вот и тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год наступил... Я уже старая. Я как старая старуха. Я такая старая: могу вспомнить, пять лет назад, восемь лет назад. Помнишь? пять лет назад и... два месяца без семи дней... Седьмого ноября я тебя в первый раз увидела после демонстрации?.. Думаешь, в первый раз? Это ты меня разглядел в первый раз, а я тебя давно заметила. Давно-давно... я все думала тогда, а он на меня обратит внимание? Ты казался такой серьезный, неприступный... Ты самый красивый во всей вашей школе. Вот. Я тебя приворожила.

— Это правда? Ты заметила меня еще раньше?

— Да, лапушка. Я такая хи-итрая. Старая и хитрая.

Было смешно, что она называет себя старой, и очень заинтересовало ее признание.

— А я-то думал, ты меня терпеть не можешь...

— Это меня бабушка научила. Знаешь, как их раньше учили, чтобы глазами кокетничать на каком-нибудь балу, и не глазеть на избранника: на печку — на нос — на предмет. На печку — на нос — потом на него... И опять...

— Уморительный мой котенок... Мой любимый, маленький, нежный котенок. — Он крепко сжал ее почти бессильными руками, силы были выплеснуты полностью, до дна, поцеловал в щеку, приподнялся и поцеловал в закрытые веки глаз, в один и в другой, нежные веки, легонько моргающие под губами, дали ту перемену ощущений, на которую отозвались и чувства.

— Как хорошо. Я такая счастливая. Я теперь буду идти по улице и улыбаться, как дурочка. А ты бы хотел всю жизнь так лежать, и больше ничего? Женчик, хотел?

— Ты мой светлячок... Мое счастье... Я больше ничего и не хочу.

— Сейчас. А всю жизнь?

— Да, всю жизнь. — Они лежали в полудреме, лениво лаская один другого теплыми ладонями, кончиками пальцев, губами, отодвигая и придвигая колени.

— Ах, как я не хочу с тобой расставаться. Я уже думаю, ты уйдешь...

— Поздно вечером...

— Это так скоро... Ты уйдешь к себе, а я у себя... Грустно... Кушать хочешь?

— Нет...

— Надо убрать со стола... Лень двигаться... — Она обняла его. — Не хочу уходить от тебя.

— Поспишь?

— Не знаю... Лень вставать...

— Давай я уберу. Всех дел на две минуты...

— Не надо. Мне даже лень, чтобы ты вставал... Мы потом позавтракаем...

— Поужинаем?..

— А? — певуче спросила она. — Ну, и пусть...

Они заснули ненадолго, не разнимая объятий, а проснувшись, она стала целовать его влажными губами, долгими, призывными поцелуями, и он ей отвечал — никогда в жизни не испытывал он такого полного, всеобъемлющего счастья — откуда-то явились новые силы, и снова она сдавленно дышала, и он стремился к финишу, и через время, неизвестно какое, тело его, покрытое испариной, вытянутое и расслабленное, поместилось подле ее тела, а рядом как плети лежали руки, будто чужие, и дыхание успокоилось, постепенно сделались сухими грудь, спина и ноги, она лбом уткнулась ему под ухом и губами еле слышно целовала его в плечо, еле-еле слышно, не тревожа его покоя.

— Женчик... Женчик... Как хорошо?..

— Очень.

— Но и уже как грустно мне...

— Завтра мы опять увидимся.

— Когда теперь так будет?.. Ах, мой дорогой. Что с нами будет?

— Завтра... начну устраиваться на работу... Может, на завод холодильных агрегатов к Абраму.

— А в армию тебя могут забрать?

— Могут.

Она теснее придвинулась к нему.

— Я не расстанусь с тобой ни за что никогда... Женчик... — Она всхлипнула.

— Ты плачешь?

— Нет, — сказала она, и голос ее повело от рева.

— Что ты, светлый? Валюш... что ты? Не надо. Все будет хорошо...

— Я не расстанусь с тобой... Не хочу...

— Все хорошо. Слышишь?.. Не плачь. — Сердце у него, как у любого мужчины, сжалось от плача любимой, он поцелуями хотел осушить ее слезы, горько-соленые слезы попали на язык. — Котенок, не плачь... Я тебя люблю... я с тобой. Ну, успокойся... Всё, всё!

— Да. Я... дурочка... Плакса. — Обильный поток слез намочил подушку. Но она уже улыбалась. — Плакса-вакса-гуталин... Это я плачу от счастья.

«От счастья — плакать? Мне этого не понять», он подумал, но не сказал вслух, испытывая такую глубокую нежность к ней, что казалось, нет ничего слаще, чем умереть ради нее в эту минуту, не сходя с места.

На улице было уже темно, когда они вышли. Дождь перестал. Запах стоял сырой и свежий, как осенью, совсем было не похоже, что первое января. Лужи то и дело преграждали им путь. Они дошли до круга, она хотела проводить его, но Женя пошел с ней обратно. На повороте Халтуринской они расстались.

Дома бабушка подала ему письмо от Щеглова; конверт был вскрыт.

— Это, кажется, Юрка твой. Ни бельмеса я в его писанине не понимаю.

— М-да... А зачем ты чужие письма читаешь, бабушка?.. Нетактично.

— Извиняюсь!.. Ты лучше скажи, куда ты запропастился? О-о, а бледный и худой... одни глаза остались. Неужели пьянствовали все время? Возьми поешь быстро.

— Нарастет, бабуля. Не обращай внимания.

Евгений—Сулейман—Ибрагим—Ыбрагим—Титов—Берта—Мария—Клистир —Корин—Бэй ибн Александровичу Шаху Багдадскому, Персидскому, Афганскому, радже индусскому, магарадже новозеландскому и властителю Брамапутры, великому подданному Ее величества королевы Великобритании.

Всемилостивейший государь, поздравляем Вас с Вашим ставосьмидесятилетием и столетием Вашей общественной деятельности. желаем Вам здравствовать на благо Английской короны еще многие и многие века. Вашей супруге и детям просим передать наши сердечные пожелания счастья и доброго здоровья.

Итак, я здесь, а ты там. Я дурак, а ты умный. Но я не жалею ни капли. Столько впечатлений, столько всего, что нужно десять огромных томов исписать было бы, чтобы чего-нибудь передать. Поэтому многого не жди — будет при встрече. Готовься. А встреча не за горами. Осталось меньше того, что я пробыл здесь. В первых числах июля прибуду, а может, и раньше, как повезет. Чтобы с меня не потребовали назад подъемные деньги, я должен отработать год — у родителей просить тыщу рублей не хочу принципиально. Я уже работал: 1) помощником геодезиста — таскал тяжеленные теодолиты, нивелиры, треноги и черт те что еще на своем горбу, 2) начальником водоотлива, вот когда я стал самой значительной фигурой на стройке — каково словечко? в-о-д-о-о-т-л-и-в — строим на болоте, чуть копнул ямку, в нее налилась вода, дальше ни копать, ни класть бетон и ничего нельзя, а всеми насосами распоряжаюсь я, понял? но, к сожалению, дундук главный инженер стройтреста упразднил эту должность как ненужную, 3) мастером стройучастка подводных путей, до сих пор не пойму, чего я должен был делать и что вообще этот участок делает, 4) сейчас работаю мастером участка бетонных дорог, строим дороги, сегодня строим, завтра она проваливается в трясину, а мы опять строим. Начальник не просто тип — уникальный тип, пакостит по-страшному. Дерьмо! К сему пьяница и взяточник. Кстати, меня тоже хотели подкупить — меня!.. А знаешь, чертовски поганое при этом ощущение. Работают, в основном, военные стройбаты, чеченцы, ингуши, крымские татары. Наслушался я от них про ужасную их судьбу — волосы дыбом встают. До сей поры не укладывается, что это НЕ немцы, НЕ фашисты — наши!! советские!! — наши!!! выселяли под дулами автоматов, на сборы два часа, поголовно вплоть до неходячих больных старух, потом запихнули бессчетно в товарники, везли много дней и ночей, неделями взаперти, духота, воды не давали, без еды, без... всего, что нужно человеку, старики и грудные дети вымерли. Их злобу, ненависть я целиком разделяю — и еще сильнее: тем более в наше советское время бесчеловечному преступлению нет прощенья! нет оправдания преступникам! Но это не для письма, поговорим. Ты бы меня видел, как я хожу в брезентовом плаще с капюшоном, а под ним зимнее пальто, потому что в Москве вам и не снился такой климат, как здесь, ноль или минус градусов, студеный ветер, насквозь прорезает, и дождь или мокрая крупа, промачивает насквозь, так что в одном пальто за полсмены превратишься в гнилой пень оледенелый до самых кишок, а в плаще тоже дуба дашь из-за холода и ветра. Надо валенки, но денег ни гроша, а в магазине, паразиты, не дают в долг, хотя все свои. Еще посмеялись надо мной. А в столовой дня за четыре до получки кассир на стенке пишет столбик цифр: мой долг; тут нормальные люди. Закаты здесь такие грандиозно красивые, каких я во всю жизнь мою нигде не видел, ни в Москве, ни в Прибалтике, ни на юге: нежнейшие, чистые цвета, бывает, полнеба словно прозрачнейшим цветным шелком затянет, а потом как в кино постепенно, прямо на глазах, начинают цвета меняться, переливаясь на все тона и яркости. Сняли с чучельником хибару вдвоем. Никита и Вадик Сухарев остались в семейном общежитии в той нашей комнате. Чучельник и тут сразу же выдвинулся, избрали его в комитет комсомола стройки (читай: райком), и он заведует спортивной секцией. Притащил домой мелкашку и, наверное, миллион патронов к ней — целый ящик. Из его «дуры» стрелять в хибаре не решаемся — развалится, стреляем по крысам из мелкашки, прямо не вставая из-за стола, как слышишь шорох в стене, хватаешь ее и шмаляешь: стоит всегда заряженная рядом. Однажды крыса над дверью пробежала, я выстрелил и одновременно дверь открылась, входит Алексей. Представляешь? У меня сердце в пятки ушло. Кошмар, что бы могло быть!.. Стал я замечать с каких-то пор, что неудобно спать мне. Все неудобней и неудобней. Наконец, сунулся в матрац, а от него половина осталась. Что за черт? Вдруг чучельник не выдержал и хохочет. Оказывается, он проделал аккуратную дырочку и таскал из моего матраца вату на свои чучела. Ну, представляешь? Всю комнату заставил чучелами птиц и белок. Чучела классные, большие деньги ему за них предлагают, но мы решили пока не разорять коллекцию, уж только в крайнем случае чего-нибудь менее интересное можно продать, когда с голодухи начнем вату жевать — теперь уж, конечно, из его матраца. Он охотой вельми доволен. Они уходят, а я остаюсь один и творю. Сотворил большую поэму. Мешают постоянные компании и пьянки. Пол-Коряжмы у чучельника в друзьях. Какие-то девки, бывшие и, я уверен, будущие зеки и черт-те кто. Прихожу как-то домой, полный дом людей, и ни одной знакомой рожи. Спрашивают: ты к кому? чего надо тебе? Чудеса!.. Выгнал всех к едреной фене; но, конечно, вежливо и не сразу. Никита пьет по-страшному. Пьет в долг, и уже одолжил чуть ли не три месячные зарплаты. Вот тебе твой железный староста!.. Приеду, расскажу подробней. Может, в мае приеду. Во всяком случае, не позднее июля месяца. Ты бы видел сценку, как вдрабадан пьяный Никита пришел к нам, чего-то подрались они временно с Вадиком, облевался с ног до головы, и чучельник уложил его на свою постель, а тот не хотел снимать сапоги, они стали бороться, Никита одурел совершенно, ничего не видит, орет: «Я ни перед кем сапоги не снимал и не буду снимать!..» — подмял случайно чучельника, но не заметил этого и продолжает орать жалобно, как будто обороняясь, а чучельник, лежа под Никитой, решительно настаивает: «Говори, ты будешь снимать сапоги! Будешь?!..» Ну, умора. Выбраться он не может, потому что сетка кровати промялась и Никита плотно лежит на нем. Я подошел, выковырял его из-под Никиты, а то бы они так лежали, пока Никита не протрезвел бы и не проснулся. Уступил ему свою кровать, а сам ушел в общежитие на свободное место Никиты. В общем, пиши. Привет всем-всем. Надеюсь, скоро увидимся.

Жму твою атлетическую лапу.

Секретарь Ее Величества королевы Великобритании

Лорд-канцлер Wordston Юрий Щеглов.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100