Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава четвертая

Вспоминались оставленные куски хлеба за праздничным столом и недоеденная картошка, от такого воспоминания он испытал почти что душевную боль. Дембеля говорили, что это нормально: постепенно пройдет. Еды не хватало, его мучил постоянный голод. Строем шли из столовой в уборную, рота печатала шаг. Сапоги — пятьдесят пар сапог — если прислушаться, говорили: хр-руп, хру-уп... хр-руп, хру-уп...

— Ногу потеряли, — сказал капитан.

— Взять ногу! — крикнул старшина. — Живо!

Если вдуматься, так животики надорвешь от смеха, подумал Женя. Но в этой «добровольно-принудительной» системе, не можешь — научат, не хочешь — заставят, лучше было не вдумываться. Бывший старшина, разжалованный месяц назад за пьянку, учил их, снизойдя к их интеллигентной неустроенности, а они — бывшие московские, ленинградские, горьковские студенты — угощали его сыро-копченой колбасой, икрой и шоколадом, и он, пробуя колбасу, закатывал глаза от счастья.

— В армии лучше всего прослужить дурачком. Ничего не понимаешь, вперед не лезешь, стараешься или делаешь вид, что стараешься. Здесь умных не любят. Вообще в армии нужно забыть, что ты умеешь думать и разговаривать. Так лучше проживешь.

— Вы на них поднажмите сильнее, — громко сказал капитан. — Нужно, чтоб они чувствовали службу... Чтоб служба медом не казалась!

— Рота! Стой!.. — скомандовал старшина. — И не шевелись... Так. Вы хотите после отбоя пол мыть? Удовлетворю.

— Да нет, товарищ старшина...

— Разговорчики в строю!.. Два наряда вне очереди... Р-разой-дись!

— Хрен драный, — сквозь зубы сказал Кузьмин, бывший старшина. — Я еще в сортир строем не ходил.

— Десять минут на перекур, — крикнул старшина.

— Из-за вас и нам перепадает... салаги! — со злобой сказал Носов и убил у себя на щеке комара. Он служил тоже первый год, но призвали его в октябре. — Заработал наряд? Съел?

Гирин с ненавистью посмотрел на него. Они оба были ротные пулеметчики, Носов первый номер, Гирин — второй.

— В гробу я его видал!..

— Отмоешь... Законно отмоешь, чтоб не вылезал.

— Закуривай гуще, братцы. Опять крокодилы поналетали.

— Любят они тебя.

— Меня всегда бабы любили. — Малявин скрутил огромную цигарку и поджег ее, выпуская изо рта и ноздрей черный дым.

Женя вспомнил черную, рассыпчатую грязь в поезде. Он отошел на несколько шагов и лег на землю. На севере, на востоке и на юге, куда доставал глаз, всюду кругом простиралась пыльная степь, покрытая желтой, безжизненной травой, ни деревца, ни зелени. Пыль забивалась в малейшую щель, делала серыми и дома, и людей. Только на западе темно-синими горбами стояли голые сопки.

Он стал задремывать, расслабился, откинул заботы. В этой беспрестанной гонке он научился использовать каждую свободную минуту для отдыха. Их муштровали: подъем за шестьдесят секунд, отбой за тридцать секунд, кто не успевал, того по многу раз заставляли одеваться и раздеваться, если старшина ловил на жульничанье — бывало, кто-нибудь в брюках заберется под одеяло, — старшине была удача, все время требовались штрафники на кухню чистить картошку. Толик Пименов при встрече говорил:

— Не могу. Прямо хоть вешайся. Постоянный крик... Не физически устал, морально. Раньше удивлялся, вот дураки, стреляются, убивают себя... Страшно устал. Идиотская, скотская жизнь. Человек человеку волк. Постоянная борьба за существование. Лаять и бросаться на встречных, стараясь опередить их. Постоянно быть наготове, всматриваться и прислушиваться, как в джунглях. Постоянное напряжение — до каких же пор?.. Как надоело!

— Потерпи, — с грустью сказал он ему. — Надо вытерпеть, Толик. — Он знал, что ему гораздо тяжелее в этой обстановке, и то, что он попал в первую роту, где муштра жестче и неотступнее, сделало его жизнь невыносимой. — Все говорят: привыкнете. Привыкнем, Бог даст... У деревенских надо учиться как можно меньше пропускать вовнутрь.

— А пока что терпи, солдат, — генералом... все равно не будешь?

— Я не собираюсь.

— Я тоже.

Жаворонок повис над головой, и полилась прозрачная мелодия. Женя поискал его глазами, он пел где-то прямо над ним. Мелодия незапятнанной чистоты и нежности проникла в сердце. Щеглов прислал письмо из Москвы, он вернулся в апреле. Я уже к тому времени, подумал Женя, ползал брюхом по грязи во всей одежде, и сержант-недоумок тешил душу свою, властвуя надо мной. Тяжело болела бабушка. Валя писала нежные и жалостливые письма; Людмила сухо сообщала, что она часто заходит к ним: когда получит письмо, и когда перерыв в письмах. Он вспомнил 27 марта возле военкомата семь человек все бывшие студенты — посадили с вещами в два легковых такси — наголо остриженные, уродливо лысые — когда он увидел, как плачут Валя и мама, подумал: какая я скотина! забыв на минуту, зачем, ради чего он попал, сердце повернулось от жалости к маме, к бабушке. Машины медленно развернулись. Кончик подбежал к стеклу и крикнул:

— Титов! Неужто тебя забрили?.. Титов! ты в армию поехал?.. Ха, ха... Выходи, Титов!..

Клоп, Косой, Денис, Гофман, Славец махали руками. Он успел разглядеть, как Косой подошел к маме и Людмиле.

Жаворонок пел без устали. Женя опять посмотрел наверх и не смог найти его.

На сборном пункте — стадион на Спартаковской — он встретил Пименова и еще нескольких бывших студентов МГУ. Повели пешком на Ярославский вокзал. Многие, когда ступили на платформу, от нетерпения, расстроив ряды, побежали вперед смотреть, что написано на вагоне. Это оказался поезд Москва—Хабаровск. Вся команда поместилась в один вагон — общий — по девять человек в отсеке, на третьи полки тоже поселились. Команда целиком состояла из бывших студентов. Университетские сплотились своей компанией, тихой и сдержанной в этом всеобщем разгуле, который начался тотчас после отправления и продолжался, пока не истрачено было и продано все, что только имелось; в разных местах вагона вспыхивали пьяные драки; куда везут, никто не знал, в Сибирь? в Читу? до самого Хабаровска? Офицеры ничего не говорили. Когда проезжали станцию Петровский Завод после Байкала, вагон веселился, вообразив аналогию между своей судьбой и судьбой тех давних неудачников с Сенатской площади. Их высадили в Чите и небольшими группами отправили в различные гарнизоны по всему Забайкалью вдоль железнодорожной линии Москва—Пекин. Женя вначале попал в Даурию, а потом перевели его с частью группы в Соловьевск, забытое Богом место на границе с Монголией — без гражданского населения, без единой гражданской постройки, кругом была лишь степь и степь без конца, и даже забор вокруг гарнизона отсутствовал, но символические ворота входа-выхода стояли посреди степи.

— Через две минуты закончить перекур! — бодро скомандовал старшина.

Говорили про любовь. Рядовой Егоров, дембель, рассказал, как муж убил изменницу-жену и себя. Потом рассказал, как в прошлом году у них застрелился солдат.

— Из-за бабы... Он до армии два года с ней гулял, жениться что ли хотел. И в армию забрали. Получил от ребят письмо. Гуляет она туда-сюда... Он возьми да застрелись.

— Ерунда, — сказал сержант Ильин и подмигнул незаметно для Егорова. — Дурость все это.

— Как ерунда? Ты что, не помнишь? Ты же был в роте, когда он себя в грудь из автомата...

— Любовь-то ни при чем, — сказал Ильин. — Дурость, ничего больше.

На майский праздник он сидел рядом с Женей в клубе, старший лейтенант Бурдин делал доклад, все то же самое переливание из пустого в порожнее и из порожнего в пустое, каждый раз одно и то же, что на двадцать третье февраля, что здесь, что в Москве: международное положение и приоритет Советского Союза во всех областях.

— Слушай внимательно. Запомни все, что говорит.

Женя с удивлением посмотрел на Ильина.

— Запомнить? Зачем?

— Он через год слово в слово этот же доклад читать будет. — Ильин тихо рассмеялся, довольный.

Он первый предложил попробовать по глоточку морса из графина в кабинете командира полка. Они убирали штаб рано утром, до подъема. Графин стоял полон розовой, привлекательной жидкостью. Долгое время Женя лишен был вкусных вещей; но он отказался: противно было осознать себя рабом, ворующим лакомство со стола хозяина.

— Во законно, — причмокнул Носов.

Все они отпили, и еще раз предложили ему. Он остался тверд в своем нежелании. Принесли чистую воду и долили графин.

В самом начале, приехав сюда, не могли привыкнуть к воровству. В казарме уворовывалось все, что лежало, висело, спрятано было в вещмешке или в кармане гимнастерки, любой предмет, оставленный без присмотра, пропадал, крали новые шинели, бушлаты и сапоги, подбрасывая всякую дрянь взамен. Крали продукты, крали махорку, подворотнички и даже портянки.

— Что ж такое? солдаты народ такой воровской? — спросил Савин.

— Ничего, еще не то узнаете, когда послужите. Привыкнете.

— Русский человек, — с усмешкой сказал Ильин, — сами знаете. Я ничего не хочу сказать, но бывает... да, бывает иногда... Где что плохо лежит... Порядок любит и... нужно прибрать... Так что мотайте на ус, хлопцы. По-ял?.. Всё по-ял?

— Ты, как блатной, говоришь, — сказал ему Кузьмин, — по-блатному...

Только он лег и уснул — разбудили и отвели в полутемную ленкомнату. Построили полукругом, так как места не хватало. Поднимали каждого поодиночке, тихо тормошили, чтобы не потревожить всю роту; один их взвод был одет и построен, и присутствовали здесь старшина, помкомвзвода и командиры отделений.

Перед строем стоял Гирин с опущенной головой.

— Встаньте, как положено, — приказал ему помкомвзвода. Гирин дернул плечом и полуобернулся лицом в угол. — Да встань ты!..

— Спроси его, — вмешался старшина, — он будет пол мыть. Или все его товарищи из-за него должны страдать.

— Один за всех, все за одного отвечают, — сказал Ильин. — В армии только так.

— Поглядите вы на него, — сказал помкомвзвода, — выискался один такой шутник: «Не буду...» Как штык, у меня будешь пол мыть!

— Все твои товарищи из-за тебя должны не спать? — спросил старшина.

Гирин что-то сказал сквозь всхлипывания.

— Что? Что? — спросил помкомвзвода. — Не будешь?

— Не буду! — сдавленно произнес Гирин.

— Не будет... Иди зови дежурного, — сказал старшина Ильину. — Открывайте ружкомнату. Давай командуй, — сказал он помкомвзвода.

— Взво-од... Тревога!

— По полной выкладке, — сказал старшина. — Я засек время. И лопатки, и противогазы — всё...

— Скатки брать? — спросил Ильин.

— Ладно, скатки не надо.

— Не берите шинели, — крикнул Ильин, вразвалку выходя вслед за солдатами, которые от сонного клевания носами вдруг рывком перешли в состояние сумасшедшей суеты, толкаясь в дверях, вырвались и галопом понеслись по коридору.

— А ты чего? Тебя не касается? — крикнул помкомвзвода Гирину. — Марш! Живо! Я тебе покажу курорт!.. Здесь тебе не курорт!.. — уже вдогонку ему кричал остервенело.

— Са-лага, — сказал старшина.

— Ну, а я чего? пойду досыпать? — лениво и уверенно выговаривая слова, сказал Кузьмин.

— Погоди. Поможешь, — хмуро ответил старшина. — Погоняем по очереди. Надо проучить его как следует. Чтобы другим неповадно... Я первый с ними побегу.

Командиры вывели взвод наружу. Луна мягким светом заливала степь. Было тихо-тихо, и в тишине слышна была трещотка кузнечиков.

— Одеть противогазы, — приказал помкомвзвода.

Женя сунул голову в резиновый шлем, вдохнул специфический запах, и пропала тишина ночи и стрекот кузнечиков. Но он отчетливо услышал голос старшины:

— Построиться в колонну по два!.. За мной бегом — марш!..

Метров через двести они уже смешались толпой, старшина бежал рядом, подгоняя отстающих. Стекла противогаза запотели изнутри, и Женя с трудом различал дорогу и бегущие рядом хоботообразные фантастические существа с нечеловеческими головами. Дышать было тяжело, гимнастерка на спине намокла от пота. Они стали нарочно разбегаться веером, широким фронтом. Но старшина остановил, собрал их вместе, впереди поставил самых слабых и опять погнал их дальше по степи. От стрельбища, километрах в полутора, он повернул их назад к казарме, понукая и не позволяя сбавить скорость. Женя бежал уже почти вслепую, задыхаясь, старался не поддаться ненависти, заполняющей душу. Возле казармы на лавочке сидели сержанты, мирно беседуя, глубокая темная тень, отбрасываемая домом, лежала на них. Солдаты, не дожидаясь команды, сорвали противогазы, дыша полной грудью, с шумом втягивая прохладный воздух.

— Главный наш сачок все время норовил отстать, — запыхавшись сказал старшина.

— Сачок — на то он и есть, — сказал помкомвзвода.

— Никаких перекуров. Строй их и беги, — сказал старшина.

— Может, он уже согласен? — сказал Ильин.

— Согласен, не согласен — надо теперь побегать. Зря что ли столько народу от сна оторвали, — сказал старшина.

Они опять побежали в противогазах, помкомвзвода, налегке перемещаясь, подгонял их. Растянулись длинной вереницей, помкомвзвода крикнул сзади:

— Стоять на месте!.. Противогазы не снимать!.. — Он в спину толкал самых слабых или притворяющихся слабыми.

Егоров оттянул с одной щеки шлем и дышал освобожденно. Малявин сдвинул шлем с подбородка и лица на макушку, пристально вглядываясь в темноту, чтобы не упустить приближения сержанта; он, как и Кузьмин, родом был из Красноярского края, охотник, таежный житель, основательный и неторопливый. Женя тоже стянул противогаз.

— Вот, блядь, народ какой! Сам себя жрет.

— В тайге такие порядки не водятся? — спросил Женя.

— Там нельзя. У нас все на виду. Стыдно, если что не так сделаешь... В городе я пропаду: кто его знает, куда там идти; заведи меня, я пропаду. А в тайге оставь меня голым, я выйду. Выживу. Приезжай, Корин, когда отслужим. Я тебя на охоту возьму. Увидишь, как у нас, — никуда не захочешь.

«Вот человек! подумал Женя. У них с малолетства приучают, что если ты в лесной хижине сжег полено, пойди принеси два. Вот где властвует неискаженный принцип: один за всех, все за одного».

— Я уж и не надеюсь, что когда-нибудь случится, — сказал Женя.

— Что?

— Что отслужим.

— О, не думай. Куда мы денемся? Солдат спит — служба идет.

— А черт его знает!.. Я сроду о таком не знал, и во сне не снилось.

— И я не знал, — со вздохом сказал Малявин.

Внезапно куча людей приблизилась к ним, там началось какое-то движение, завертелось, зашумело, и Женя услышал знакомые, клацающие, глухие звуки — удары. Куча сгрудилась тесно, в середине кто-то пискнул жалобно. Егоров побежал, замахиваясь кулаком, слился с ними.

В нескольких шагах стоял помкомвзвода, отвернувшись, будто не замечая ничего.

Человек подошел, разводя руками, Женя узнал фигуру Савина, бледное пятно лица вблизи сделалось различимо и выражало смущение и растерянность.

Женя, мимо него, бросился в омерзительную свалку, схватил чью-то спину, дернул, отшвырнул в сторону. В центре кучи согнулся человек, закрыв голову руками, шатаясь под ударами, уже и писка не было слышно. Женя увидел Носова, наносящего удар за ударом. Рванулся к нему, рука сама вспомнила, снизу вверх кулак соприкоснулся с подбородком, и Носов грохнулся на землю. Женю ударили по уху, выталкивая из кучи.

— Сержант... прекрати... сейчас же, — идя к помкомвзвода, сквозь зубы выговорил Женя. Но куча уже распалась. Люди дышали учащенно. Гирин коротко взвыл и умолк.

— Пол будешь мыть? — спросил помкомвзвода.

— Как не стыдно, — сказал Савин.

— Не болтайте... Умник еще один.

Савин смело смотрел ему в лицо.

— Неужели надо человека растоптать?

— Не болтайте. Тоже захотел!.. Грамотные стали...

— Буду... Да, буду, — произнес Гирин.

— Вот так!.. Стройся в колонну по два. Противогазы сложить. Не в ногу шагом марш к казарме.

— Нехороший человек Носов. — Малявин шагал рядом с Женей, ступая легко и основательно. — Они на ротном пулемете, вместе, а он на него полез; не хотел заступиться — хотя бы уж в стороне стоял.

Женя молчал: не хотелось говорить, жить не хотелось в эту минуту. А вокруг раскинулась прекрасная ночная степь, залитая лунным сиянием. Тишина и мир, казалось, охватили всю землю. Сердце готово было отозваться на эту красоту. Именно по причине, названной Малявиным, он не успев подумать нанес удар Носову.

— Разговорчики в строю, — сонным голосом прикрикнул помкомвзвода.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100