Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава пятая

В августе целиком полк перевели в поселок Харанор. За оградой гарнизона стояли офицерские досы, дальше тянулись поселковые дома, среди них двухэтажные здания военного госпиталя, от КПП, трижды поворачивая налево, шла дорога к станции. По вечерам стоя на посту, особенно на отдаленном втором — склад боеприпасов, или на третьем — ГСМ, Женя слышал гудки поезда Пекин—Москва; через семь с половиной суток он причалит к платформе Ярославского вокзала, а там на метро или на трамвае или даже пешком за час можно дойти до Лермонтовской, угол Халтуринской, не очень большой, не очень стройный, но крепкий бревенчатый дом и сад, и Жучка захлебываясь от счастья встретила бы его. Он в последнее время очень часто вспоминал бабушку, иногда она снилась по ночам, под утро, перед самым подъемом, так что вскакивая со сна он еще сохранял в памяти ощущение встречи с ней, и тетя Люба зазывала его в какую-то комнату со светящимся абажуром, круглый стол посередине, как у Щеглова, диван, стулья, и как-то он не мог различить лица присутствующих, краем глаза видел одного-двух, но стоило взглянуть прямо, никого не оказывалось, все было как мираж, а однажды тетя Надя, совсем как в Омске, варила борщ на плите и хотела налить ему — но он не помнил, чтобы налила, — полную тарелку горячего красноватого борща; тетя Люба говорила, говорила, но ее голоса не было слышно. А вообще он спал как убитый, только прикасался головой к подушке, проваливался в сон и ничего не слышал, не чувствовал до подъема.

Вечером он должен был вместе с Егоровым заступить дневальным на КПП на сутки. После обеда, вместо отдыха, старшина отправил их и еще двоих солдат, свободных от караульной службы, перевезти на станцию контейнеры с вещами офицера, уезжающего из гарнизона.

— Не положено. — На правах дембеля Егоров хотел увильнуть от работы.

Старшина привел неотразимый довод:

— Отоспитесь за сутки на КПП.

Со станции ехали порожняком. Егоров сел с шофером в кабину. Женя стоял в кузове боком к движению, разговаривал с товарищами облокотясь на кабину, они сидели на скамье вдоль борта.

Шофер лихо гнал по поселку километров пятьдесят в час, на скорости поворачивая, объезжая препятствия. Кузов подбрасывало на рытвинах. Говорили о приказе по армии, им зачитали накануне: приговор военного трибунала к расстрелу солдата, убившего своего старшину. Солдат с автоматом и заряженными обоймами пытался прорваться на станцию и сесть на поезд, ранил еще несколько штатских, тяжело ранил машиниста тепловоза, но в конце концов его схватили. Произошло это в Свердловске. Фамилия солдата была Живолупов.

— А в нашем полку... в Соловьевске, позапрошлый год один салага взял и пальнул в сержанта. Промахнулся. Убежал в степь. Его даже не искали. Через двое суток сам пришел. Голод и холод — не тетка. Куда в степи денешься?

— Военный трибунал восемь лет определил... Довели человека, наверное.

— Пускай спасибо скажет, что не к стенке. Слыхал, Корин?

Женя кивнул: случай был общеизвестен. Подумал с беспокойством о Савине, тот начал психовать, у него появилась навязчивая идея — мечтал вслух наедине с Женей, больше никому не доверяя, боялся, что обязательно к ним приставлены шпики:

— Надоело. Обрыдло. Лягу, отключусь и пусть что хотят делают. Не буду отвечать, не буду шевелиться — как мертвый. Пускай даже в сумасшедший дом отправляют, хуже, чем здесь, не будет.

Женя и ему повторял:

— Терпи: с каждым днем остается меньше терпеть. Я тем и держусь... Делай засечки. Ты на длинные дистанции никогда не бегал?

Он случайно повернул налево голову и вдруг увидел впереди, по ходу движения машины, провод, провисший на уровне его горла. В мозгу, уже теперь привычно, прозвучала команда: «Ложись!» — и тело, будто без мышечных связей, без суставов и костей, мгновенно бросилось вниз, навстречу подпрыгнувшему дну кузова; провод шаркнул по кабине в тот же миг. Меньше секунды было в его распоряжении. Когда он снова встал на ноги, провод болтался уже далеко позади, и только сейчас он осознал опасность, и сжалось сердце.

Муштровка, рефлекторное, доведенное до автоматизма выполнение команд — он подумал — спасли мне жизнь; что ж, все в нашей жизни идет на пользу... Представил, как рубануло бы его по шее и голова отлетела бы в чей-нибудь огород, или же бросило его в кузове целиком, но изуродованного или скорее всего мертвого.

Товарищи с удивлением наблюдали его упражнения. Они ничего не заметили. Пришлось сказать им о проводе. Они смотрели на него недоверчиво. Он сел рядом с ними на скамью.

— Буряты в Греции есть?.. — пошутил один.

— А кашалоты есть? — спросил другой. Засмеялись весело, беззаботно.

На КПП ночью никто не потревожил их. Утром Женя сходил в столовую, позавтракал; потом позавтракал Егоров. До обеда они по очереди еще часа по два поспали и выспались, казалось, за все предыдущие месяцы недосыпания.

После обеда Егоров сидел на скамейке внутри домика, зевал, курил, лениво сплевывая в открытую дверь. Женя, чтобы не дышать дымом, сел снаружи в тени; несколько раз въезжали и выезжали машины, он открывал ворота. Пришел дежурный по части, посмотрел, что они на месте, и ушел. Вдруг Женя увидел и быстро сказал Егорову:

— Комендант!.. Застегивайся.

Они оба суетливо подтянули ремни, застегнулись на все пуговицы, заправили гимнастерки. Егоров схватил тряпку и провел по сапогам, снимая случайную пыль. Смахнул со стола крошки. Женя внес в домик толстенный том Блока, взятый в библиотеке — самое время почитать в спокойной обстановке КПП, — положил в угол и сверху прикрыл скатанной шинелью. Егоров выскочил навстречу коменданту, доложил: он добровольно взял на себя ответственность старшего; Женя, заметив его старательную поспешность, подумал почти без усмешки, успев привыкнуть ко многому, ни за какие блага он не стал бы оспаривать у него эту привилегию. Егоров был далеко не самый плохой человек в роте. Однажды в караульном помещении, сменившись с поста, он сел обедать. Предыдущая смена, которая теперь отдыхала, оставила сменщикам их обед; порции хлеба выглядели несколько куцыми.

— Ну, и люди!.. Совсем совести нет!.. Сколько оставили? — Егоров возмущенно говорил, взяв кусок хлеба из соседней порции и с аппетитом заедая им суп...

Комендант по прозвищу Джага славился особой жестокостью: чтобы оказаться на гауптвахте, отнюдь не требовалось большой провинности, — иногда он способен был придраться к единственному пятнышку на сапоге.

Джага острым взглядом прицелился во все углы, осмотрел Женю и Егорова с ног до пилотки на голове и, к счастью, оставил им свободную жизнь. Когда он удалился, в Егорове пробудилась жажда действовать, энергия, он не находил себе места, беспокойно бегая на пятачке перед КПП, ленивая одурь улетучилась неизвестно почему. Наконец, он вошел в домик, сел и опять закурил.

Затрещали доски настила. Женя поднял голову, увидел солдата — незнакомого, из другого полка, — и продолжил читать Блока.

Егоров выскочил наружу, остановил солдата, потребовал увольнительную, а потом стал обыскивать.

Солдат покраснел и боком отступал от него, пряча правый карман: там у него лежала бутылка.

— Всё, идем!.. Увольнительной нет — идем к дежурному. Или к коменданту, во!.. Встань смирно! Ты перед кем стоишь! Встань!.. Я тебе тетя Маня? А? Я тебя научу, как в самоволку ходить!..

— Да брось ты, Егор, — сказал Женя. — Не шуми, а то вправду комендант наскочит: подведешь парня. Что он тебе сделал?

В лице Егорова появилось злое и упрямое выражение. Он не обернулся к Жене и словно не замечал его: Женя помешал его важности, его всевластию. Невероятно, как человек жаждал хоть единожды показать свое «я» во всей красе, возведя в грандиозные размеры, обратно пропорциональные мелкой натуре своей. В голосе Егорова звучали прокурорские, непререкаемые интонации, он готов был настаивать на мельчайшей закорючке закона, потому что требования закона сейчас не могли направиться на него самого.

— Стой!.. Идем!.. Ты что? сопротивляться!.. А штрафбат за нарушение хочешь схлопотать!..

Женя подошел, обхватил его выше локтей за корпус вместе с руками, сдавил крепко. Тот попробовал вырваться.

— Тихо стой — или из тебя сок польется, гадина прыщавая!..

— Не болтай...

— Тихо, я сказал. — Женя повернул голову к солдату. — Уходи быстро.

— Я командиру доложу, — вырываясь, крикнул Егоров.

— Из-за таких, как ты, вся грязь. Грязь!.. — близко чувствуя его потный запах, его вонь, сдавливая его — побелелыми от ненависти губами Женя сказал: — Подонок!.. Только посмей пасть открыть...

— Не болтай!..

В конце месяца он уехал на неделю на стрельбы в Даурию. Там, неудачно выбегая из блиндажа, когда был показчиком, ударился теменем о рельсовое перекрытие и с временной повязкой, насквозь пропитанной кровью, отправился в госпиталь, обратно в Харанор, так как замкомбата не захотел оставить его в Даурии, чтобы это ЧП не получило огласки. И только здесь ребята принесли ему телеграмму, полученную в казарме на его имя пять дней назад. Умерла бабушка София.

Он сел без мыслей, без движений, без чувств, и ему тоже захотелось умереть. Одетый в госпитальную дурацкую одежду, он рванулся куда-то бежать, просить командира полка, но сначала пошел к заведующему хирургическим отделением, который зашивал ему голову, и майор, высокого роста черноволосый еврей, усадил его в кресло и как маленькому стал объяснять, что прошла неделя, что самолетом рядовых не пускают, а поездом пройдет еще неделя, что, к сожалению, на похороны бабушки и дедушки не отпускают — отца, матери, жены, родных братьев и сестер тоже не всегда.

— Она всегда, всегда жила с нами вместе... Как же это?..

— Знаете, что я вам посоветую, — сказал майор. — Отправьте телеграмму. У вас есть рублей двадцать?

— Найду в казарме.

— Можете у меня взять.

Женя вспомнил что-то такое из прошлой жизни и сказал:

— Спасибо.

— В общем, спасибо, не спасибо. Если вам нужны будут деньги, скажите мне.

Он впервые осознал, что у него еще ни разу в жизни не было беды. Настоящего горя не было. Потерь не было. Это была беда.

Он знал, что бабушка тяжело болеет, и у нее возраст, и все-таки не мог примириться с мыслью, что она умерла, и он не увидит ее никогда, не услышит ее никогда. Она ничего не скажет ему. Ночью он не спал, думал, лежа на спине, и плакал, слезы текли по щекам, попадая в уши, мокро стало лежать на подушке, а они текли, он не подозревал, что в нем столько может помещаться слез.

Он вспоминал бабушку, пытался вспомнить какие-нибудь их общие случаи, и то и дело повторялось в мозгу: «Это беда... БЕДА...» Вспоминалось лишь то, что последние дни и месяцы он не был рядом с нею, а она любила его бескорыстно и неограниченно, угрызения совести не давали ему покоя. После исключения из МГУ она остро переживала за него, в меру своего разумения старалась поднять ему настроение, а он, вместо благодарности, раздражался, думая о своих «неповторимых» переживаниях и потерях, а о ней, самой простой, самой чистой, самой доброй душе не думал; угрызения совести не давали ему расслабиться, он лежал и плакал. Беда... ой, беда... ой, бабуля моя...

Это БЕДА.

И снова и снова вспоминалось, как она переживала за него, а он раздражался и уходил, а она задыхалась уже тогда, такая нетребовательная, он не смог ни о чем догадаться — и вот эта армия, другой конец света, а она... там... Бабуля моя... бабуля родная моя...

В отупении горя он не подумал о Людмиле, о маме. Он лежал, и слезы текли без остановки.

Жизнь потеряла для него интерес. Он ел помногу, валялся в госпитале брюхом кверху, через несколько дней стал участвовать в разговорах, а потом даже смеяться вместе с другими; но ничто не радовало его, не восхищало, не веселило, душа его была пропитана скорбью, и он не хотел, считал себя не вправе усилием воли преодолеть мертвое уныние. Оставаясь наедине, он тут же вспоминал о потере, предсмертных муках бабушки, слезы подступали к глазам. В зеркале он увидел старческие морщины на лбу и мешки под глазами и не ощутил протеста; впрочем, вяло подумал, так может быть от сытой и маразматической жизни в госпитале.

Унылая пассивность обернулась крупной неприятностью, когда майор, завотделением, сказал ему, что его ждут в кабинете главврача, — он удивился, зачем его ждет главврач, странно, что главврач знает о его существовании, войдя в кабинет, увидел незнакомого лейтенанта, тот встал, закрыл на ключ дверь и представился: начальник особого отдела полка.

Лейтенант предложил ему стать сотрудником особого отдела, сулил льготы, денежное вознаграждение. Женя отказался. Лейтенант напомнил, что он комсомолец, гражданин страны и должен помочь своей стране. «Чего греха таить, к сожалению, на нашу территорию правдами и неправдами пробираются враги и диверсанты. Мы очень нуждаемся в вашей помощи». Женя заподозрил, все разговоры сводятся к слежке и доносам на своих товарищей; но лейтенант напрямую не говорил так, за туманными фразами подразумевалась вроде бы иная миссия, чуть ли не разведывательная за рубежом. Беседа продолжалась без перерыва шесть часов. Комната раскалилась от солнца. Лейтенант долбил в одну точку, вытягивая из него признание, по какой причине он отказывается помочь Родине: он не патриот? он в обиде на советскую власть? у него враждебное чувство к своему народу? Тогда в чем дело?

— Мы проверили вашу биографию. Вы настоящий советский человек. Отец ваш погиб на фронте, его убили фашисты. Вы должны продолжить его дело... борьбу за коммунизм. Его и ваши враги — это наши враги...

Его тупые плоские ногти, короткие пальцы, белесые глаза и блондинистые волосики на голове, вкрадчивый, сдержанный голос — от его присутствия раскаленный воздух комнаты словно пропитался заразой, неизлечимой, отвратительной, и было одно спасение — убежать отсюда немедля. Но бежать было некуда. Лейтенант уговаривал его, взывая к его состраданию: он не мог, не имел права не получить от Жени согласия. Разговор шел кругами, все время возвращаясь к одному и тому же. Вечером после отбоя, лежа опять без сна, Женя понял свою ошибку — он не должен был пускаться ни в какие объяснения и оправдания, нужно было замкнуться, молчать тупо, пусть это выглядело по-идиотски, иногда повторять одну, только одну фразу: «Нет. Не хочу. — Почему? — Не хочу...» — так поступали деревенские, и никакой силой их не сдвинуть было с их позиции.

Лейтенант завлек его, запутал и вырвал согласие; Женя тут же пожалел, но он находился в таком унылом, безжизненном состоянии, что для дальнейшей борьбы и сопротивления сил души не оставалось в нем; он сдался. Он проклинал себя, он терзался своим поражением — но было поздно. Под диктовку лейтенанта он собственноручно написал заявление, где сам просил принять его на работу в особый отдел и обязался доносить — на этом слове он остановился, но и здесь лейтенант после нескольких минут препирательств убедил его — доносить обо всех враждебных действиях или агитации. Договорились встретиться ровно через неделю. На полном серьезе лейтенант условился с Женей о пароле, о тайных сигналах; комичность этой игры могла бы рассмешить, но Жене было решительно не до смеха. Рекомендации лейтенанта оказались до смешного те самые, какие Женя предполагал: вступать в контакт, расспрашивать исподволь, задавая наводящие вопросы по поводу каких-то событий — «А что ты думаешь об этом?..» Лейтенанта очень интересовал Савин, он сказал, что Савин ведет дезертирскую пропаганду. Он приободрился, заговорил уверенно, с подъемом, и вкрадчивые интонации пропали, голос стал твердый — менее просящий — требовательный, приказной. Женя понуро слушал, стараясь не смотреть на него.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100