Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава шестая

Прежде всего он дождался Савина.

Все продумав заранее, он отвел его в сторону, и в грубых и резких выражениях запретил появляться в госпитале, ходить к врачу в санчасть. И с кем-либо, когда-либо, даже во сне — открывать рот для малейшего, самого безобидного неудовольствия.

— Иначе, трепло сраное, — тебя отдадут под военный трибунал!.. Понял? Живи и радуйся. У меня есть сведения, что тобой заинтересовался кое-кто, с кем тебе не дай Бог познакомиться...

Савин смотрел на него со страхом обиженно и подозрительно.

«Ну, и черт с ним!.. Я свое дело сделал. Дальше как хочет — не маленький. Подробней я ему не могу объяснить... Мне надо еще Толика предупредить и...»

Он хотел подумать еще о нескольких бывших студентах, и вдруг замер от новой ужасной мысли, стоя посреди палаты: он ни в ком отныне не мог быть уверен, каждый мог быть завербован особняком-лейтенантом.

Ровно через неделю после злополучного дня он, как договорились, встретился с лейтенантом и твердо и непреклонно выразил волю свою: наотрез отказался сотрудничать с ним. На этот раз Женя застал его врасплох. По-видимому, лейтенант явился на встречу, имея в виду свои дальнейшие планы, и он не ждал такого оборота.

Разговор не продолжился и десяти минут. Женя восстановил свою независимость и честь свою, но его заявление-обязательство оставалось в руках у лейтенанта. Он подумал апатично и будто усмехаясь, «отныне мне грозит опасность быть раздавленным грузовиком или танком или умереть другой «случайной» насильственной смертью. В Москву я больше не вернусь. Они меня отсюда не выпустят».

Валя не писала долгое время. Во второй половине сентября пришло письмо, небольшое и странное, она жаловалась на то, что жизнь у нее очень и очень трудная, «если б ты знал, как ты нужен мне сейчас, именно сейчас, мне очень плохо...» Он написал маме с просьбой уделить ей внимание, чаще видеться и приветливо встречать ее, сделал приписку для Людмилы, полушутливо, полувсерьез взывая к ее родственным чувствам; она в своих письмах перестала совсем упоминать о Вале.

Чуть позже он получил телеграмму:

«Люблю Целую Жду Валя».

Было непонятно, но приятно. Он не успел ответить, потому что рота, как и весь полк, и вся дивизия, разбросанная на больших пространствах Бóрзинского и соседних районов, лихорадочно готовилась к трехдневным учениям.

Их отвезли к юго-востоку километров на пятьдесят от гарнизона. Броники укатили, и они посреди степи начали закапываться в землю. Приехала полевая кухня. Ротный вызвал Женю, Малявина и Свешникова и приказал им в роли дозорных залечь за сопкой, примерно в километре от расположения полка. Они взяли свои вещмешки и перебрались на новое место. На склоне сопки отыскалась яма глубиною с полметра; по краям ямы степная, пожухлая трава переплелась, маскируя ее. Они натянули сверху плащпалатку вровень с землей — от ветра и на случай мелкого дождя — от большого дождя такое прикрытие не спасло бы, договорились, что когда один будет дежурить, двое спящих воспользуются оставшимися плащпалатками, без различия, где чья. Пока светло, развели небольшой костерчик.

Что нам стоит

дом построить?

Нарисуем,

будем жить.

— А с семи тысяч метров ты бы прыгнул без парашюта? — спросил Малявин.

— Что я, чокнутый? — Свешников покрутил пальцем у виска. — У него же был парашют, только не раскрылся.

— Я вот все думаю, — сказал Малявин, — как он не разбился и ни одной царапины.

— Очень просто. Повезло дундуку. Один случай из миллиона: попал в снежный покров на горе, под нужным углом. И всё!..

— От страху можно умереть.

— В штаны наложить... Так он, может, и наложил.

— Об этом не пишут.

— Чудак ты таежный. Еще об этом тебе станут писать.

День был холодный и сухой. Делать было абсолютно нечего: Женя пожалел, что нет книги.

Он согласился дежурить первым. В кромешной тьме, зажигая спички, он определил по часам час ночи, разбудил своего сменщика и ползком, как зверь в нору, пробрался в тесную щель, замотался с головой и уснул. Плащпалатка не грела, он мерз, когда один бок закоченевал, отдавая тепло земле, он поворачивался на другой бок, пробовал лежать на спине. Потом он утомился и не помнил дальше, крутился он или нет, он спал, пока ребята не разбудили его завтракать.

Начал подниматься, хотел разогнуться — и не смог. В спине, под лопаткой, он почувствовал сильнейшую боль, прострел, как прутом, пронзил его насквозь через грудную клетку. Он не мог вдохнуть: при малейшем движении как будто на острые гвозди натыкалась легочная ткань.

— Иди к фельдшеру, — сказал Малявин.

— Бесполезно, — возразил Свешников. — Если нет температуры, только зря проходишь. У них ведь какой вопрос: разве это больной? Больной — когда упадет и глаза под лоб.

— Неудачно полежал. Земля холодная, стерва, — сказал Малявин.

— Бабка солдата увидела зимой, удивляется: «Солдат, не холодно в шинели? — Нет, она суконная...» После, летом в жарищу встречает его: «Солдат, тебе не жарко в шинели? — Нет, она без подкладки...» А он все в одной шинели, — рассказал Свешников.

Женя поел, выпил горячего чая, но легче не стало. Он промучился до обеда, по счастью, их не тревожили. Он ходил осторожно, пробовал легкими движениями разработаться потихоньку, но острая боль в грудной клетке, в спине тянула руки и ноги, они будто отнимались.

Малявин сбегал наверх, посмотрел по ту сторону сопки и крикнул, что раздают обед. Женя взял котелки и пошел, при каждом шаге стискивая зубы: шагнет — боль, другой ногой шагнет — боль... Он, наверное, шел раза в три медленнее нормального. У полевой кухни, когда доплелся, очереди не стало, кашевар здоровенным ковшом скреб уже по дну, несколько солдат толклись рядом, надеясь на добавку. Невдалеке, боком к Жене, стоял особняк, занятый разговором. Женя встал спиной к нему, моля Бога, чтобы тот не заметил его, не уверенный, что это не случилось уже раньше.

Они пообедали, выскребли котелки, вытерли дочиста кусочками хлеба, так как мыть было негде.

— Хорошо, братцы, — сказал Малявин. — Перекурим, что ли, после трудов... Люблю, друзья, три слова я: кино, отбой, столовая...

Хороший парень, подумал Женя, лежа на локте, — хорошие ребята из тайги приходят. Кузьмин, бывший старшина, уже опять сержант; надежный, как штык — даже офицеры остерегаются его задеть: Бурдин, старлей, я сам видел, сцепился с ним, а потом отступил. Кончик не служит, отмотался. Солоха не служит. Но Слон в Забайкалье. И я. А чем мы лучше их?.. Кто-то должен служить, страну кто-то должен защищать в опасности. Что? только Носов, Егоров — такие дундуки?.. Этот Егоров и на стрельбах вздрагивает от выстрелов... полные штаны от страха... Малявин, Кузьмин — чем я лучше, или хуже?.. Хошь, не хошь — а надо. Никуда не денешься. То там Сирия, то Венгрия перед этим, и Дюку туда переправляли. А если б Дюку убили? — сколько там наших убили... Но этот особняк хочет, чтобы я на своих доносил. Чтобы я сволочью стал!.. Повторяется, как с гнидами Жуковским, Белозеровым, Фурсенко... Почему он именно меня выбрал? такое у него ко мне доверие? Что? такой я самый бесправный, на волоске держусь, что не посмею отказаться? Или, наоборот, правду сказал, такая у меня хорошая биография, и на лбу написано, что я продажная шкура и льготы его прельстят меня?.. Он чего хочет — из глупого, бедного Савина, усталого, может, излишне чувствительного, сделать врага. Кошмар... Без огня дым изобразить, на пустом месте закрутить дело, и что? Запутать Савина и в самом деле в трибунал его? Вот для кого не жалко бы пули. Жуть... А служить надо. Это справедливо — и конец!.. Год еще целый. Еще год...

Уже в сумерках погрузились в броники и без дороги, по целинной степи, понеслись, не включая света. Быстро стемнело. Поужинать не успели, десятилитровые термосы с едой подпрыгивали как живые, вырываясь из рук. Попробовали разложить по мискам кашу, и кое-что попало солдатам в рот, но больше разлетелось по металлическому дну кузова. Верх был затянут брезентом, и только двум-трем человекам, сидевшим ближе к шоферу, можно было видеть хоть что-то в лобовое стекло, но в темноте и шофер, по-видимому, ничего не видел. Рядом с ними и за ними мчались другие броники. То правые, то левые колеса попадали в ямы, машина почти опрокидывалась на бок, солдаты слетали со своих мест, кучей валясь на противоположный борт. Сквозной прострел причинял Жене при малейшем сотрясении такие муки, что он готов был кричать от боли.

— Только бы, — сказал Ильин, подпрыгивая и заикаясь, — в глубокую... яму не... грохнуться... И получится из нас... всех гроб с музыкой... Здесь на каждом шагу... ямы.

— Всю степь перекопали солдатики, — сказал Свешников.

— Да где накопано, они знают, не поедут... Обычных ям полно.

— На них надейся, — сказал Егоров. — Безголовье. Поедут!..

Женя съел свою порцию хлеба, и дали им по куску мяса. Аппетита не было. Хотелось пить. Помкомвзвода налил из термоса треть кружки чая, но уже через секунду, после подскока, горячая жидкость выплеснулась ему на грудь и стекла вниз по шинели. Кузьмин защелкнул резким движением крышку термоса. Ехали часа два, и если считать скорость километров сорок в час, проехали не меньше восьмидесяти. В какое место они приехали, сколько раз и куда поворачивали во время движения, определить было невозможно.

Растянулись цепью и бегом преодолели метров пятьдесят, а потом залегли. Впереди местность понижалась, и тьма гляделась там гуще; дальше, чуть выше уровня глаз, тьма казалась разреженней, похоже, стояла громадина-сопка, преграждая им путь справа налево на несколько километров. Лежать на животе после пробежки было не холодно, и он впервые за день смог немного продохнуть грудью, не испытывая пронизывающей боли. Он на минуту вздремнул. Внезапно ослепительная вспышка, за которой последовал грохот взрыва впереди, за сопкой, — осветила окрестности, в причудливом, контрастном освещении возникли пушки в полукилометре справа, группа танков слева и сзади.

— Газы! — раздалась команда.

— Газы!.. — повторили офицеры. — Одеть противогазы... Встать!.. Вперед!..

Рота цепью стала спускаться в низину, заполненную слезоточивым газом. Женя слышал, как сзади взревели танки, продвигаясь за ними. Теперь он полностью зависел от исправности своего противогаза. Совсем ничего не было видно в темноте, в тумане, сквозь стекла шлема. Он принюхался к воздуху, которым дышал, кажется, ничего неприятного не было, если не считать обычной тяжести, когда дышишь в противогазе. Справа по цепи раздались какие-то крики, движение, кто-то побежал назад. Ветерок сносил в сторону ядовитый туман, и когда они достигли противоположного склона и начали подниматься, Женя обернувшись различил при новой вспышке взрыва белесую пелену и четкую отметку по высоте, выше которой пелена не распространялась. Навстречу им, с вершины сопки, раздались автоматные очереди, они тоже начали стрелять с ходу — холостыми патронами — яркое пламя вырывалось из дула автомата. Заработали пушки. Он шел наверх, в противогазе, разгорячась от ходьбы, и боль становилась слабее. Вся цепь вела огонь длинными и короткими очередями. Слева от себя он слышал плюхающие, будто неспешные, выстрелы, это Носов и Гирин стреляли из ротного пулемета. Сполохи выстрелов чертили своеобразный орнамент, прорезая ночную тьму. Сзади ревели танки. Пушечная канонада не способна была заглушить сухой треск автоматов, и ротный пулемет солидно заявлял о себе.

Они сняли противогазы, не останавливаясь. Он среди этой пальбы, огненных всплесков, стремления вперед — почувствовал себя словно в родной стихии. Он с удовольствием шел в атаку, стрелял, на ходу перезарядил автомат на ощупь и опять стрелял. Справа, шагах в пяти, двигался Малявин, легко и привычно, словно не давила тяжесть подсумков, вещмешка, видно было, человек может пройти без устали хоть целые сутки. Женя с удовлетворением подумал, и я не отстану, и если свалюсь — не раньше таежного охотника.

Они достигли вершины, чуть спустились по склону и здесь залегли. Внезапно наступила тишина. Женя услышал сопение и храп справа: Малявин заснул в одно мгновение. Степная засохшая трава пахла горько и сладостно — настоящим живительным, свежим запахом открытых просторов, родной Природы. Ему захотелось задремать, но внутренний голос помедлил отдать команду к переходу из бодрствования в сон. Он вдруг почувствовал, что нет боли, некоторое время он не ощущает ее. Загрохотали, залязгали танки, выдвигаясь через их цепь вперед. Офицеры забегали вдоль линии, будя заснувших солдат. Женя взял в руку ком земли и швырнул в Малявина, тот дернулся и поднял голову. Женя погрозил ему кулаком:

— Танком раздавит!.. Не спи!..

— Корин, мы еще разве не в казарме? — крикнул Малявин.

— Здесь воздух чище...

Два танка выехали и развернулись рядом, остановились перед ними, метрах в десяти. Пушки у них зашевелились, поднялись, беря угол. И неожиданно танк откачнулся, грохот выстрела разорвал воздух, словно что-то лопнуло в голове, и звон в ушах не давал понять, грохочет ли новый выстрел или продолжается эхо внутри, в мозгу.

Малявин быстро подполз к нему и что-то говорил, но Женя ничего не слышал. Наконец, появился звук:

— ...Башку к чертям оторвет, если перед пушкой стоять. Даже холостым... Силища...

— Я вот думаю, как они там, в середине этого железа, — сказал Женя.

— У них шлемы с наушниками.

— Все равно резонанс все внутренности оторвет.

Танки, стреляя, продвинулись дальше от них.

— Открой рот, — крикнул Малявин. — Вроде бы легче.

— Вста-ать!.. Вперед! — крикнул командир взвода. — Идти сзади танков!.. Не обгоня-ять!..

Они шли до рассвета, то залегали, то опять шли, перевалили через несколько сопок. И все была степь без конца и края. Утром объявили, что полевая кухня разбита вражеской артиллерией, вместо завтрака выдали по куску хлеба и порцию сахара. Приказали окопаться, это значило, что надо копать окоп в полный рост, затем соединить окопы траншеями, и нельзя работая подниматься выше, чем на локоть. Солдаты матюкались. Земля попалась кремнистая, как почти всюду в Забайкалье, Женя долбил и скреб ее маленькой саперной лопаткой, закопался по пояс. Он посмотрел, Малявин сидел примерно на такой же глубине, Кузьмин немного обогнал их. Небольшого роста сержант Ильин уже мог стоять в своем окопе и со всеми удобствами спокойно улучшать его отделку.

— Земля, что ли, у него другая...

— Он маленький... золотничок, — сказал Малявин. — А может, чуток и подвезло.

Савин, стерев ладони в кровь, сумел сделать только лежачий окопчик. Автоматы не разрешалось снять и положить рядом. Женя вспотел, но и шинель лучше было не снимать. Наверное, приблизилось время обеда, когда их опять подняли и бросили вперед. Часам к пяти вечера они прошли некий рубеж, известный только высшему начальству, встретились и разминулись с цепью автоматчиков, на шутки усмехающихся злобно и устало, таких же измотанных, как они.

На широкой степной равнине им разрешили нарушить строй и сделать привал. Подъехала кухня. Еды выдавали — кто сколько хотел, по полному котелку, по два котелка, но пищу сварили такую сытную, жирную, много кусков мяса добавили в кашу, и Женя быстро утолил голод и, сняв с себя амуницию, лег и расслабился, подложив под голову вещмешок.

Малявин и Кузьмин, небритые, с черными, закоптелыми лицами, легли рядом.

Хилый-хилый и маленький гномик, записной ротный хохмач, сказал мечтательно:

— Вот если бы война, я бы сразу Героем Советского Союза стал... Вот бы в Сирию поехать...

— Там таких, как ты, — сказал Кузьмин, — только высунулся из окопа — хлоп, и готов.

— А не высовываться, — ответил хохмач Аверьянов.

Подошел ротный, сияющий, довольный.

— Лежите, лежите... Отдыхайте. — «Сама предупредительность», подумал Женя, начав вместе с другими подниматься и снова улегшись в прежней позе. Капитан топтался и не уходил. — Ну, как, орлы? Победили?..

— Победили, — отозвался Аверьянов.

— Орден Славы второй степени!.. — Капитан захохотал, обрадованный своею же шуткой, повернулся на скрипучих ногах, и Женя заметил, что хромовые сапоги у него начищены до блеска.

Полк построили в четыре шеренги. Подъехал на легковушке и сошел на землю генерал-лейтенант из штаба округа. Его сопровождал командир дивизии, полковник; командир полка, тоже полковник, обычно важный и недосягаемый, бегом подбежал к генералу и отрапортовал. Вокруг генерала все вытягивались по струнке, обезличивались. Солдаты глядели на него и дивились его уродству: он был старый, маленький, меньше Аверьянова, старческая шея его висела лоскутьями, щеки болтались, обвиснув вниз, и торчал над воротником шинели здоровенный кадык; он по внешности похож был на злого карлу Черномора, только без бороды, и возможно, он был совсем незлой и нековарный.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100