Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава седьмая

26 июня 1958 года Юра Щеглов досрочно сдал последний экзамен весенней сессии. Он не стал провожать Юлю: они доехали вместе на автобусе от Тимирязевской академии до Каляевской, и здесь Юля сошла. Юра простился с нею без грусти — завтра рано утром они уезжали на два дня за город, с ночевкой, вдвоем; из-за этого он и пошел сдавать экзамен с ее группой.

Проходя мимо дома Корина, он решил зайти и узнать, какие от него получены вести. Бывая у Кориных, он помнил о Юле, а бывая с Юлей, нетрудно было вспомнить о Жене Корине — почти одни и те же глаза, и выражение глаз; волосы у нее были темнее, чем у Жени, но на ощупь тонкие и мягкие. Когда он поднимался на крыльцо, навстречу ему пробежала подруга Людмилы, она плакала, зажимая рот и глаза кулаками, ничего не видя перед собой; он не смог с нею поздороваться. Людмила сказала ему:

— Дяде Игнату очень плохо со вчерашнего дня... Наверное, он умрет.

— Дворник?

— И Гриша куда-то пропал, как назло.

— А это кто был?

— Таня. Он ее дедушка.

— А куда он делся?

— Откуда я знаю? Обещал еще часа три-четыре назад прийти, и нет. Такой он деловой.

— А ты что, не знаешь Косого? Слава Богу, сто лет знакомы все, с пеленок.

— Не называй его так. А то я тебя тоже назову.

— Ну-ну. Прямо ты дрожишь над ним.

— Ну, и дрожу. Тебе-то что? Завидно? Над тобой никто не дрожит?

Юра нахмурился и отвернулся рывком от нее; но через короткое время усмешка появилась у него на губах.

— Не волнуйся. Надо мной тоже есть кому дрожать. — Он помедлил и сказал, тотчас проклиная себя: — Привет тебе от Юльки.

Она, не слыша его, села, пристально глядя в пол, под ноги себе.

— И мамы нет. Что делать? Там тетя Рая и Таня, больше никого... Юра, пойдем к ним, а? Я одна боюсь.

— А я что?.. Если он умирает... — Он не хотел смотреть, как кто-то умирает. Смерть страшила его, а мертвое тело, со времен самоубийства Алика, вызывало враждебное чувство.

Людмила умоляюще, по-женски жалобно и требовательно смотрела на него. Он подумал, черт меня дернул зайти в такой момент! всегда я попадаю, как никто. Красивая, взрослая дева, подумал он о Людмиле, и что она нашла в Косом? Он, правда, умеет пыль пустить в глаза, оборотистый, энергичный, одевается и с виду будто бы спортивный и стройный — но через час, максимум два, самому невнимательному и ненаблюдательному становится видно, что он пустышка, ноль без палочки; а как он сдает экзамены! но она ничего не знает, для нее важно внешнее. Для всех для них важно внешнее. Юля не такая, она единственная.

— Пойдем?.. Юра.

— А врача вызвали?

— Я ничего не знаю.

— Давай я схожу за врачом. Ты узнай у них и скажи мне.

— Нет, сначала пойдем туда.

— Но врача надо вызвать?

— Нет уж, ты не спорь со мной. Пойдем?

— Вот бестолковщина!.. Ну, пойдем, пойдем, — стараясь ослепнуть, оглохнуть, отключить мысли и чувства, он сказал Людмиле. Смерть, эта великая загадка, великое событие, — затягивала его в свою сферу. И душа его напряглась, приготовясь к встрече, это было самое важное, что могло случиться в жизни человека после зачатия и рождения и в сравнении с чем любые земные горести, радости, потрясения блекли и становились мизерны, неразличимы. Мысли о смерти в продолжение приблизительно шести лет тиранили и сводили с ума Юру.

Марию он вспомнил вдруг и послал ее ко всем чертям. Он не мог ей простить дружбу со старшекурсником, который вел концерт на 25-летие МПИ в Доме культуры «Правды». Она металась между ними, когда Юра вернулся из Котласа и, к счастью, так плотно занялся учебой, он и вернулся, чтобы всерьез заниматься, закончить институт и получить диплом, и он ходил хмурый, одинокий; когда он мог честно заглянуть в себя и спокойно вглядеться, он понимал, что нет у него любви к Марии, надуманная, запланированная экзальтация — совсем не то, она тяготит, вместо того, чтобы радовать сердце. Он не хотел знать, что не понял какие-то ее намеки и не пошел навстречу ее желаниям летом, два года назад; все, что было у них, не вышло за круг идеального и безжизненного.

С Юлей все было по-иному, с нею не становилось ему тягостно, она первая искала и находила его, если он долго не появлялся — долго значит полдня — виделись они ежедневно в институте на лекциях, дома, на концерте, в театре; она, преодолев его сопротивление, тащила его в театр, и он привык, и понял, что не театр плох, а те пьесы и постановки, которые он видел раньше, — вошел во вкус и полюбил хорошие спектакли. Они ходили вместе на выставки в музей Пушкина, в Манеж. Зимой в воскресенье ездили за город на лыжах. В коридоре Мария жалась к стенке и проскальзывала мимо него, а он шел широким шагом, тяжелой походкой охотника, прищуренно и хмуро глядя вниз и не замечая ее.

Людмила вцепилась ему в руку, когда они вошли в комнату. Дворник лежал на спине, глаза его были прикрыты, а рот открыт, и через него выходило громкое, хриплое дыхание. Грудь старика поднималась и опускалась, при каждом вдохе-выдохе кровать, на которой он лежал, сдвигалась с места, он одним дыханием раскачивал ее. Тело, руки его лежали неподвижно, только грудь поднималась и опускалась. Голова вдавилась в подушку, худое лицо с удлиненным носом, торчащим вверх, показалось Юре незнакомо, оно было серовато-белое, несмотря на выступившую щетину на щеках, общий оттенок лица был белый, матовый — цвет не смерти, а благородства.

Юра, как посторонний, остановился почти сразу же возле дверей. Он постарался освободиться от Людмилы: она ему сделала больно своими ногтями. Жена дворника и внучка стояли в трех шагах от кровати, устремив все внимание туда, и словно ожидали какого-то сигнала и не решались без сигнала преодолеть эти последние шаги. Юра не видел лица Раисы, она стояла спиной к нему, Таня находилась вполоборота, она быстро взглянула на него, и взгляды их встретились на одно мгновение, ему показалось, голубая молния плеснула огнем по глазам ему из ее глаз, она, наверное, ничего не видела, не воспринимала никого, кроме человека, который так нечеловечески мощно дышал, наполняя комнату звуком своего дыхания. Юра посмотрел на Раису и Таню и смущенно опустил глаза, а потом опять перевел их на лицо старика. Ему хотелось снова увидеть этот пронзительно-голубой взгляд, но он был скован неловкостью и не решался, только чтобы удовлетворить любопытство, глазеть на людей, переживающих горе.

И это смерть? подумал он. Разве так умирают? У дворника, возможно, приступ, он тяжело болен, но он не умирает. Они здесь все посходили с ума. Надо врача вызвать.

Ему совсем не было страшно. Он вглядывался в это белое лицо, в эти неподвижные плечи, одетые в сиреневую нижнюю рубаху с вырезом на груди, расположенным несимметрично — рубаха перетянулась, примятая телом старика, и кто бы мог его подвинуть, чтобы поправить ее. Он вглядывался с острым недоверием, не испытывая ни ужаса, ни отвращения. Он уже готов был обратиться к женщине и посоветовать ей послать за врачом, но смущение удерживало его. Внезапно хриплый стон вырвался вместе с выдохом из груди старика. Таня сделала шаг и взяла его руку.

— Дедушка... Дедушка, — позвала она негромко.

— Таня, отойди от него, — сказала Раиса.

И Таня послушно выпустила руку и отступила на шаг. Старик на короткое время задержал дыхание, а потом опять стал дышать глубоко и мощно, грудь высоко поднималась и опадала. Они все стояли, не отрываясь смотрели на него — Юра и Людмила издали, Раиса шагов с трех, и перед ней, на один шаг ближе к кровати, замерла Таня. Юра все еще не верил, что это смерть, но что-то такое — может быть, не в старике, а в присутствующих — давило на его чувства, он не хотел поддаваться, но в воздухе, казалось, сконцентрировалась напряженность, все в этой комнате сейчас побуждало его покорно и обостренно ждать вместе с другими. Несколько минут они стояли не шевелясь, почти не дыша и смотрели на старика.

Он опять застонал, захрипел и перестал дышать. Потом, через долгие секунды, вдохнул и натужно выдохнул, и Юре почудилось, что тело его пошевелилось, но дыхания больше не было слышно, и грудь не поднималась. Наверное, прошла целая минута — старик тяжело вдохнул, протяжно, жалобно стеная, выдохнул и остался полностью недвижим; из-под левого века еле заметно блестел чуть приоткрытый кусочек зрачка, словно обладатель его хотел посмотреть, что делается в этой стороне, слева от него.

Юра во все глаза смотрел на него, примиренный со смертью, с уходом человека, пораженный, почти счастливый оттого, что впервые увидев смерть так близко, он не столкнулся ни с одним из тех ужасов, какие рисовало раньше несдержанное его воображение; он видел страдание человека, борьбу, и — вот оно, это слово, его смысл все время присутствовал в сознании — благородство облика старика, который оттолкнулся от живых, от жизни и остался один на один с великим событием, и событие свершилось. Он лежал обмякший, успокоенный, нос все так же торчал кверху, рот был открыт.

Незапертая входная дверь отворилась, вошли две женщины в белых халатах: участковый врач и медсестра.

— Поздно вы приходите, — сказала Раиса.

Врач, посмотрев на нее смущенно и робко, ничего не ответив, подошла к телу Игната Хмаруна.

Таня словно боясь встретиться взглядом с кем-либо, не отводила глаз от мертвого дедушки; глаза ее были сухие. Раиса тоже не плакала. Тихонько всхлипнула Людмила, утирая слезы платочком.

— Это уремия, — сказала врач. — Он умер от уремии. Происходит общее отравление организма... как заражение крови. Медицина тут бессильна... За справкой о смерти можете прийти в поликлинику. До свидания.

— Я его буду обмывать, — сказала Раиса.

Несмотря на все просветление и примирение со смертью, Юра чувствовал, что никакая сила не заставит его прикоснуться к покойнику. Он еще раз посмотрел на Таню, но ее глаза были спрятаны от него.

Людмила подошла к ней и обняла за плечи.

Юра тихо попрощался и вышел; на него не обратили внимания.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100