Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава девятая

В два часа они сошли в Пестове. Пароход, давая гудки, развернулся и поплыл в безбрежный простор водохранилища, они смотрели с пристани, спешить им было не нужно, он еще не успел уменьшиться в размерах, когда свернул за мыс, направляясь в Тишково; далекий противоположный берег казался плоским и ровным, но ясно было, что впечатление обманчиво, угадывались там заливчики, заросшие кувшинками и камышом, наверное, какие-нибудь устья небольших речушек, маскируемые неразличимыми отсюда выступами берега. Влево, там, куда как бы передумал уплыть пароход, водный простор был беспределен: туда шел путь в Московское море, к Большой Волге, а дальше через Рыбинское водохранилище и славные озера Онежское и Ладожское — в город Ленинград. Справа невдалеке дамба перегораживала наглухо Пестовское водохранилище, и по ней ходил часовой с автоматом. Под пристанью устроена была лодочная станция дома отдыха, как раз сейчас две лодки причалили, люди рассчитались с лодочником и поспешно поднялись на берег, куда-то заторопились по ухоженной аллейке, цветы были кругом посажены, постриженный кустарник и прикатанный песок на дорожках — все это выглядело аккуратнее, чем в парке Сокольники.

— Юра, ты куда?

— Я спрошу у него, можно ли простым смертным взять лодку под залог. — Он прыжками спустился вниз. Через короткое время он крикнул: — Иди сюда... Нам все равно в эту сторону. Давай руку.

— Я сама.

— Давай, говорят. Сама... Я тоже в детстве все время хотел сам. Мама до сих пор с содроганием вспоминает.

— Не ворчи, пожалуйста. — Она послушно подала ему руку.

— На тебя не ворчать — совсем от рук отобьешься. — Ему нравился такой тон и нравилось, что она подчиняется ему. Вода чуть-чуть шевелилась у берега, а дальше к середине зеркальная гладь почти ничем не нарушалась. От тишины и свободы, и полного уединения вдвоем с нею новое чувство ответственности, уверенное, заботливое чувство закружило ему голову; тишина была такая, что слышно было, как плещет на берег ленивая вода.

Они прошли по берегу метров двести. Им встретился бревенчатый дом с двором и сараем, по двору ходили куры. Хозяева сдали им этот сарай на сутки. В сарае не было электричества, не было и окон, свет попадал в открытую дверь; потолок был высокий и скошенный, как в шалаше; стояли вдоль одной стены две кровати, не поймешь чем покрытые, была табуретка и чурбан дерева, а всю правую половину помещения занимала гора соломы. Им понравилась обстановка: для летнего турпохода на одну ночь вполне имелось все необходимое.

— Лучше бы этого не было совсем. — Юля двумя пальцами осторожно приподняла рванину, покрывающую кровать.

— Ну, ничего. Я не думаю, чтобы на природе завелась зараза. Всего-навсего старье. А мы, когда стемнеет, завалим соломой, толстым слоем, а утром уберем. Одеяла у нас есть. Под голову положим рюкзаки.

— Какой ты хороший, — мечтательно сказала Юля. — Ты совсем не похож на Зверева, он никогда... о других не думает. Он — страшный эгоист. А я люблю тебя, потому что...

— Потому что я люблю тебя, — с улыбкой сказал Юра.

Они взялись за руки и опустились на ту самую рванину на кровати, обнялись и, тесно прижимаясь, в неудобном повороте, поцеловались много раз.

— Надо варить обед.

— Вари...

— А ты что будешь делать? — спросила Юля.

— Почитаю. На берегу сяду...

— Давай вместе?

— Да неудобно; люди незнакомые.

— Подумаешь. Хитрый ты, Юркин.

— Юлена, готовить обед — женское дело.

— А мужское что?

— Читать книгу и смотреть на водичку, как она струится.

— Я сижу на берегу, не могу поднять ногý. Не ногý, а нόгу. Все равно не мόгу.

— Как? как?.. Интересно. Похоже на горьковское: кишка кишке кукиш кажет.

— Я не понимаю.

— Я тебе объясню. Очень просто... Люблю собирать всякую игру слов...

— Знаешь? Я сейчас узнаю, на чем у них там варится. Потом возьму кастрюлю и все сделаю здесь. А ты будешь вслух читать.

— Ну, давай. Только... хорошо бы все сделать побыстрее — и закончить.

— Возьми сделай.

— Ладно. Пускай так, как ты хочешь.

— Кишка кишке кукиш... — Она рассмеялась, глаза ее засияли, он рванулся ей навстречу, она чмокнула его в глаз и в нос и быстро вышла.

Ему сделалось грустно и жалко ее.

— Юлен, погоди!.. Если ты хочешь, давай вместе...

Он встал в дверях, глядя против солнца. Она обернулась, не останавливаясь, и он услышал веселый и как будто сердитый ее смех. Она ничего не сказала и ушла. Тогда он вернулся в помещение и стал разбирать вещи и ждать Юлю. Ему расхотелось уходить без нее. Пахло соломой, немного пыльный был запах, — разогретыми на солнце досками крыши, куриным пометом со двора. Он бросил одеяло на кровать, лег на спину головой к двери, из которой шел свет, и открыл Рабле. Несмотря на длинноты, это было чтение, от которого он не мог без боли душевной оторваться, хотелось читать и читать, так густо и безыскусственно замешана была здесь жизнь. Книга напоминала ему детство, откровенные проявления неотесанных мальчишек в школе и на улице, грубые шутки мамы, когда она бывала в настроении, и ее проклятия, упитанную слабохарактерность отца, бесцеремонность, неприличное их поведение повседневно, от чего брезгливо, с раздражением он отворачивался, презирая обоих как какие-то низкопробные существа; собственные сомнения — на что смотреть сквозь пальцы, а при виде чего ослепнуть и оглохнуть.

Он читал и по временам передергивало его брезгливое чувство, как это можно читать вслух Юле, он не знал; но здесь все грубые откровенности казались уместны — без пошлости, без лицемерия, такова была жизнь. Он подумал, Сервантес, Шекспир, Свифт — все они творили после Рабле, узнавая штрихи то одного, то другого в отдельных местах книги и восхищаясь умными прозрениями ее автора, нагромождением преувеличений и реальных вещей, настолько безмерным, что это становилось нормой и не ощущалось как нагромождение; его удачливый ум сделал безмерность своею мерой. Юра испытывал, по ощущению, такое же закручивание в текст, в глубины читаемого, как при чтении великого мастера слова Гоголя — его он считал гениальнейшим.

Он не заметил, сколько прошло времени, так он зачитался, а Юля, видимо, захотела заставить его поскучать, потому что она вошла с дымящейся кастрюлей супа, обернув ее тряпкой. Поставила кастрюлю на пол под стеной, подошла к Юре и наклонилась, он привстал и поцеловал ее в щеку, потом он встал на ноги, и они поцеловались в губы. Она была разгоряченная, пропахшая суповым — кухонным — духом. Она выскользнула из объятий.

— Иду за тарелками и ложками. Там у них керосинка, ужас. У нас на даче, куда мы с бабушкой летом выезжали, была керосинка, но это когда было. — Она ушла, вернулась с тарелками. — Юра, а почему ты ничего не подготовил?

— Что, родная?

— Где мы сделаем стол?

— Вот, на табуретке. Сядем рядом на кровать.

— Мы тогда не поедим. Всё будем целоваться. А для чего я старалась? Интересно, что ты скажешь? Я никогда не готовила на керосинке. — Она застелила табуретку газетой. — Давай хлеб... Поставь сюда кастрюлю, пожалуйста. Садимся? — весело и возбужденно сказала она.

Ему казалось, он никогда ничего красивее, очаровательнее, более волнующее ее голоса не слышал. Они сели по-походному, держа тарелки в руках, и принялись за суп, сваренный из говяжьей тушенки, нескольких картофелин, лука.

— Вкусно, — сказал Юра. Ему хотелось шутить, ехидничать, подзадоривать ее, он из последних сил сдерживался.

— Правда, вкусно?

— Очень, очень. Ты — умница.

— Ну, вот и хорошо. На завтра у нас тоже будет суп. А на второе, знаешь, поедим по куску мяса и хлеб. А на третье выпьем лимонад.

— Как? у нас будет и третье?.. Роскошь.

— Я не стала варить концентрат. Жалко, конечно, везти обратно. Но на этой керосинке...

— Очень вкусно, — опять сказал он.

— Вот и прекрасно. Посуду помоешь ты.

— Хорошо, только...

— Никаких только. Хитрый ты.

— Эти две тарелки и две ложки — посуда? Есть о чем говорить. Я бы на твоем месте...

— Тебе будет легче, что так мало... О, как ты много прочел. Это что?.. — Она взяла, посмотрела книгу. — А я теперь отдыхаю. Всё по очереди.

— Дежурства? Как в походе? Тяжела ты, шапка, на монахе. Я все-таки чешý себя надеждой, что ты не позволишь... отнять у тебя твою работу, и обидеть тебя.

— Ничего, я не обижусь. Чеши, сколько тебе угодно. — Она с усмешкой посмотрела на него. Она привыкла уже к его словечкам: сосуд, который сосут, лучше в вас, чем в таз, — самые безобидные.

— Святый Боже! — воскликнул он. — Я попал в век матриархата. Как в сказке. Как в лето до рождества Христова... Как летом... — Он вдруг замер, прислушиваясь. — Каклетом... Юля, тебе нравятся каклеты? А у нас будут на второе каклеты? — Она смотрела на него и смеялась. — В грудном возрасте человек умнее. У него мозг относительно всего тела больше, чем у взрослых. И вообще — младенцы не разговаривают не потому, что не умеют, а потому что не хотят — им лень. Они не ходят, предоставляют другим себя обслуживать... А когда человек вырастет, он дурак дураком: ходит, работает, стоит в очереди, моет посуду.

Вечером в темноте он светил фонариком, они укладывались на двух кроватях, Юля на той, что поменьше и ближе к двери, он на широкой, чуть ли не двуспальной, накидали вороха соломы, сверху постелили одеяла. Она подошла к открытой двери.

— На ночь закроем?.. О, смотри. Юра. Ах, какая луна, — вполголоса, почти шепотом, она позвала его. Он подошел и — остался спокойным, ничего особенного не увидел. Они ходили днем к каналу, осмотрели территорию дома отдыха, потом купались, смотрели на закат; она то на одно, то на другое показывала с восхищением, находясь в состоянии чрезмерной восторженности, — его иногда даже коробило. — Погляди, как небо рядом с ней освещено. Вот там, за домом, как будто выкрасили черной краской, правда? А наверху светло, светло. Какой-то желтый свет. Правда?

— Да, красиво. — Он понимал ее настроение. К тому же он знал, что и у него бывают подобные приливы восторга и что когда на него нападет желание восхищаться и делиться с нею впечатлениями, она тоже поймет его и не обидит насмешкой, не оборвет грубо.

Она прижалась к нему.

— Спокойной ночи?

Он нежно поцеловал ее, отведя волосы с шеи, в то место, где они начинали расти, долгим-долгим поцелуем; руками он обнимал ее, она прижималась спиной, его руки лежали на мягком животе ее, он почувствовал, как дрожь прошла по ее телу.

— Спокойной ночи...

— Ты закрывай, а я лягу.

— Слушай, а чем мы будем накрываться?

— Не знаю.

— Ты сказала: закрывай, и я вспомнил; у меня всегда мысли идут по ассоциации. — Они тихо рассмеялись. — Мы же одеяла подниз постелили. Конечно, если лечь как в походе, рядом, можно одно одеяло использовать как простыню, а другое как одеяло... — Он замолчал. Ему вдруг сделалось жутко, перехватило дыхание. — Я тебе свое одеяло отдам. Я лягу в трениках, мне его не надо.

— Нет, нет. Я обойдусь. У меня есть клетчатая рубашка, я укроюсь. Сейчас тепло. — Ее голос тоже звучал неестественно, словно деревянный.

— Ложись спать. Спокойной ночи, — сухо и скрипуче сказал он. — Я выйду, покурю. — Он подумал, не обиделась ли она. Он и не подозревал, пока не сказал про поход и одеяло, какой получается смысл. Она, может, не так поняла и обиделась? Сказать чего-нибудь в оправдание — еще глупее получится, как у Чехова в «Смерти чиновника». Он курил, слушал в темноте, как какие-то сверчки заливаются, и чувствовал себя усталым, сонным: он никогда не вставал в такую рань, как сегодня. «А вдруг...» Он вспомнил, у Джека Лондона в «Морском волке» герой на острове построил отдельную хижину женщине и отдельную себе. Он усмехнулся, и тут же снова вспыхнула в мозгу мысль: «А вдруг она по-другому обиделась?..» — Он боялся думать дальше. Он был сонный, ленивый, но уже что-то подымалось в груди, раздражение, порыв, нетерпеливое, зудящее чувство. Бросил сигарету, вошел, закрыл дверь. Прошел мимо нее и лег на свою кровать, расслабляясь, давая отдых всем своим членам. Она повернулась там, у себя, и показалось, он слышит вздох. Он открыл глаза. Она не шевелилась больше. И тут он подумал: она ждет. А я не иду. Страшнейшая обида для нее, если я засну и не приду.

Он встал рывком, и через два шага он уже был подле нее, наклонился. Она лежала без движения, но он догадывался, что она не спит и смотрит на него, и глаза ее широко открыты, словно он видел это — отчетливо представил себе. Он нашел губами ее губы, поцеловал. Сгибаться было неудобно, кровать ее тесная не позволяла лечь вдвоем, он не знал, что делать ему дальше, а она лежала и не двигалась.

— Ты ждешь?

— Что?.. Нет, я спала... — Она сказала холодно, сухо и все еще не пошевелилась, не обняла его.

Он решил, что это игра, просунул руки под спину и под ноги ей, поднял и понес к своей кровати, опустил.

— Подвинься, — он сказал шепотом и лег рядом. Когда он поднимал и нес ее, она взяла руками за шею его, а теперь лежала как чужая, не пробуя приласкаться или как-нибудь намекнуть ему. Он ничего не знал. С Марией они только целовались, ходили, ходили до умопомрачения и целовались; в Котласе у него была «интрижка», но и там он не переступил последнюю черту. Он вновь испытал странное чувство нереальности происходящего, зачем он сделал, для чего, — он не понимал уже теперь, в голове ощущал утомленность и пустоту, и было неловко. Он подумал, она должна помочь ему, как и что будет дальше — закрыто было плотной завесой неизвестного. Если она, наконец, решил он, перестанет лежать как истукан, если они начнут вместе, что-нибудь у них да получится, у других получается, у всех получается. Но для этого нужно, чтобы она помогла ему. Как об этом сказать вслух, он не представлял, смутно чувствуя, что об этом говорить не надо бы. — Юля...

— Что?

— Чего ты... такая?..

— Какая?

— Ты ничего?.. ничего не хочешь?.. Ты стесняешься?

— О чем ты?

Он не сомневался в ее чистоте, но подумал почти с раздражением: какая невинность — что ж, она и романов не читала? Он вдруг решился и положил ей свою руку на колено, сарафан коснулся руки, и он стал двигать руку вверх по нежной, бархатистой коже.

— Подожди, Юля... Давай, а?..

— Не надо. — Она перехватила его руку и отпихивала, не пускала ее вверх. Сама стала уходить наверх, в полусидячее положение, головой и плечами коснулась стены. Он попытался стянуть ее назад; он в эту минуту не хотел от нее ничего совершенно, но возникшее препятствие подстегнуло его. А она говорила: — Что ты делаешь?.. Не надо.

Она за все время не назвала его по имени.

— Подожди... Подожди, Юля, давай? Неужели ты не хочешь? — Он привстал на локте над нею, с отвращением замечая жалобные нотки в своем голосе, продолжал в том же просящем тоне: — Юля, ну, подожди. Почему ты так?.. Совсем не хочешь? Давай, а?..

— Нет.

— Почему? Юля... — Она молчала. Он хотел обнять ее, поцеловаться, но она отодвинулась. — Скажи, почему?

Она лежала молча. Он тоже лег — напряженный, скованный ощущением, что его освистали, плюнули в душу.

— А ты о последствиях не задумался?.. Тонька уже четыре раза аборт делала.

— Что? что?.. Тонька? — Он рассмеялся.

— Да. Представь себе. Муж у нее дурак, а она терпит. А если аборт сделаешь, потом можно не родить.

— Ты довольно реалистична. И откровенна. Спасибо. — Он встал и прошелся по сараю. Раньше ни одна девушка не вела с ним разговор об аборте. Он почувствовал себя твердым, сильным человеком, то, что он не изрек ругательство, а остался спокойным и заставил себя сказать спасибо, радовало его. Но он продолжал ощущать, что его освистали, плюнули в душу. Ее общество сделалось неприятно. — Ты перейдешь на свою кровать?

— Да... — Она уловила перемену в его тоне, потому что она сказала мягко и просительно: — Не обижайся, ладно?..

— Я хочу спать, — сказал он сухо, и отвернулся, когда она приблизилась к нему.

— Ты обиделся? Юра...

— Да ну что ты? Ложимся спать.

Он дышал неслышно, не издавая ни единого звука, наверное, час прошел, а он все не мог уснуть. Она ворочалась, громко вздыхала, кровать под нею скрипела. А он тихо-тихо лежал, удивляясь своей способности не двигаться, не шевелиться, своему спокойствию и уверенности своей, слушал ее вздохи, и совсем ему не было жалко ее. Наконец, он сел на кровати, надел туфли, прошел мимо нее, ступая твердо и не спеша. Открыл и прикрыл за собой дверь.

Была тихая и темная ночь. Но в нескольких шагах все-таки можно было различить окружающие предметы, и он пошел по тропинке закуривая на ходу, светло-серая тропинка шла вдоль берега водохранилища, метров через сто пятьдесят поворачивала под прямым углом по берегу канала, соединяющегося здесь с водохранилищем; крутой склон берега был выложен каменными плитами. Юра шел, почти ни о чем не думая, кусты с шуршанием задевали по ногам. Он чувствовал, какой он усталый и опустошенный, и чувствовал острую обиду — на нее, на себя за свою дурацкую привычку шутить, кривляться, свое неумение быть серьезным. Он вдруг вспомнил: даже пустяшный случай с посудой, кому мыть, курам на смех — посуда, если бы он солидно промолчал, молча с серьезным видом выждал, она бы, наверняка, не посмела возобновить об этом разговор, взяла бы и вымыла сама.

В прочитанных книгах он замечал способность человеческую к дипломатии, затаиться, рассчитать ходы, один лишь «Наполеон» Тарле дал ему бездну подобных примеров, как человек может, не выдавая себя ни словом, ни жестом до последнего момента, подготовиться, продумать, а уж потом действовать, понимал, что только так и надо вести себя, но ему это было недоступно. Над ним постоянно довлело, даже когда не думал об этом, воспоминание о тщедушии своем в детстве. То, что он был тогда дерганый, слишком болтливый, не умел постоять за себя силою мышц, наполняло его обидою сегодня. Он сейчас чувствовал уязвление самолюбия за те события, которые в прошлом промелькнули для него безболезненно, когда он сказал о Гоголе, а они кричали гоголь-моголь, гоголь-моголь и смеялись над ним, — стоило вспомнить, и у него перехватывало дыхание от неразумной злобы. Он давно понял, что для достижения желаемого иногда необходимо принять искусственную позу; все равно как если бы более сильные незаметно за спиною досаждали, пытаясь спрятаться, дергали, щипали, и казалось, как только их обнаружишь, заметишь, они устыдятся, но они не способны были устыдиться — тогда полезнее всего делать вид, что действительно их не замечаешь, и лишь изредка оборачиваться и ловить их на месте преступления, это давало хотя бы временную передышку.

В темноте он прошел мимо рыбака, вплотную за его спиной, тропинка близко жалась к крутому склону, он ушел дальше, впереди виднелся все тот же прямой однообразный канал, и так же кусты цепляли его за ноги, так я, подумал, могу до Москвы дойти, достал еще сигарету, прикурил, постоял, вглядываясь в темноту впереди. Справа что-то булькнуло, но он ничего не смог разглядеть.

Он повернул обратно.

Рыбак, одетый в плащ, сидел согнувшись, и если бы не движения рук, выбирающих леску, можно было подумать, что он дремлет. Перед ним торчало несколько удилищ, наклоненных над водой.

— Здравствуйте, — вполголоса сказал Юра. — С вами можно посидеть?

— Садись.

Юра покосился на высокое цилиндрическое ведро, наполненное водой.

— Поймали?.. Много?

Рыболов выругался.

— Одна поклевка за целую ночь, и та неудачная. Одна поклевочка. Такая досада! Ракушка на дне... сидит. Откусила два метра лески. Такая досада!.. Щука вся вывелась. Она рано мечет икру. Воды много. Потом воду спускают — икра оседает на суше. Вымирает щука. Раньше отбою от нее не было. Отбою не было...

— А другой рыбы нет?

— В канале водятся лещи, карпы, судаки, язи.

— Хотите закурить?

— Не курю. — Он говорил дружелюбно, негромким голосом. Был вдвое старше Юры, возможно, обрадовался собеседнику, что шло вразрез с традиционным мнением о рыболовах как о любителях абсолютной тишины и одиночества. — Всё вывели на Руси. Рыбу вывели. Леса вырубают хищнически. Я ездил под Архангельск — пройдет лет двадцать, и придется туда дровишки возить! Ублюдки, едри их в корень... Там. Там у них — всё варварски, нажива, эксплуататоры. А у нас по-хозяйски, планово и разумно. Шиш с маслом! Вот... где щука? Всю ночь зря сижу — когда такое было? Сначала рыба, потом — мясо. Потом и до хлеба дойдет. Богатейшую страну довели до ручки. Я раньше глядел и дивился, какая богатая страна: воруют, воруют, а ей все никакого урона. Ан-нет, все же достали до дна. Конец всегда когда-нибудь наступит. Не может не наступить. Ты еще молодой. Ничего не знаешь?

Последние слова он произнес полувопросительно, словно подталкивая Юру в разговор, ожидая, что он подтвердит его мнение или оспорит.

— Да в общем... трудно сказать, — произнес Юра.

— В институте, наверное? Ну, ничего, вступишь в жизнь — сам увидишь... Каждый рассуждает: меня-то не коснется. Ну, давай Бог. Только рано или поздно и по тем, кто на теплых местах, по каждому стукнет.

Он замолк, взмахнул спиннингом и, когда леска со свистом вылетела в темноту, стал сматывать ее на катушку.

Юра не хотел поддерживать беседу на щекотливую тему с незнакомым человеком. Он ни с кем теперь не откровенничал о цели жизни, о своем творчестве, о политике в особенности — даже с Косым и Кончиком, даже с Гофманом. Страх в квадрате удерживал его от искренних высказываний: боязнь быть непонятым, боязнь насмешки; в Коряжме он насмотрелся, как служат в армии, как и что такое зеки, и он сказал себе твердо, этого у меня никогда не должно быть.

Когда рыболов упомянул об Архангельске, у Юры радостно екнуло внутри, желание поделиться с почти близким человеком подхватило, но он тут же сдержался, смог промолчать.

На северо-востоке, там, где сейчас находился его сарай и Юля в нем, — небо посветлело. Противно было думать о сарае. Он очень устал, тер плечи, чувствуя, как зябнет спина под рубашкой, набирающей сырость от ночной реки. Повернул голову направо и убедился, что в самом деле небо светлеет; близилось утро.

— Ну, что ж. Желаю хорошей ловли. На рассвете, говорят, клюет лучше.

— Сейчас все перепуталось. Вот теплоход пройдет — она от него бросится, может, и попадет какая.

— Желаю, чтоб попалась.

— Спасибо.

— До свиданья. Пойду спать.

— Иди. Иди. Надо поспать.

— А вы так и не спите всю ночь?

— Днем посплю. В палаточку лягу и посплю. Суббота. У меня выходной сегодня и завтра до вечера.

— Ну, до свиданья. Пойду.

Рыболов в это время занялся снастью и не ответил. Юра постоял рядом с ним, повернулся и пошел, оставив его за спиной у себя, и через несколько шагов, когда оглянулся, его уже не было видно, словно там не было никого, казалось, что приснилось ему, ни с кем он не сидел и не говорил полночи.

Юля ворочалась и не спала, когда он открыл дверь, неизвестно, разбудил он ее или она все время не спала.

Он молча прошел к себе, лег и уснул как убитый.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100