Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава десятая

Через несколько дней дома он смотрел на деревянную фигурку, подарок старого дворника, вертел ее в руках и думал об Алене. Шершавая поверхность и эти изгибы линий — казалось, они откроют ему тайну будущего, как-никак они вобрали в себя частицу колдовской силы, к ним прикасалась ладонь Хмаруна.

Зинаида, вспоминая похороны, говорила восхищенно и задумчиво: «Какой он лежал красивый... нестарый...»

Женя подумал, какой необыкновенный человек был. Эта деревянная фигурка неуловимым сходством со старым «колдуном» возродила в нем грусть, угрызения совести и ощущение присутствия неповторимого великана.

Он изредка видел на работе Алену и Славина — в столовой, на проходной. Однажды всей туристской группой ходили сдавать вещи, взятые в ателье проката, Николай, Андрей, Оля — не очень обрадовались друг другу, хотя старались этого не показать.

Он боялся посмотреть более внимательно на Алену, а когда посмотрел, она отвела в сторону глаза, лицо оставалось безразличное. Он твердо уверился в том, что несимпатичен ей.

К ноябрьским праздникам возвратился из армии сержант Павел Ермаков, и несмотря на бравый, залихватский вид, его тут же стали называть привычным именем Клоп, он не проявил недовольства. Сбросив с себя форму, он сразу же начал гулять. Мать и отчим одарили его деньгами. Он пил две недели, Гончаров, Славец, Кончик ходили с ним, прогуливая работу; в первом часу ночи вломились в дом к Жене, напугав Зинаиду и соседей, вполне серьезно пригрозили избить его, если он откажется пойти с ними — пришлось ему подчиниться, чтобы увести их со двора. На шум показал из двери голову Леха Трошкин, Клоп кинулся к нему обниматься и выволок наружу, неодетого, в трусах и рубашке, болтающейся до колен. Клоп вымахал длиннее Длинного, плечи у него были шире, и весь он выглядел крупней и мощнее.

Пошли к Косому, теперь их стало шестеро. Григорий Морозов дверь не открыл и зло и резко из-за закрытой двери прогнал их: упоминание милиции взбесило Клопа, он и Славец пригрозили выбить все стекла и разнести вдребезги стены. Косой упорно гнал их. Походили вокруг дома; Женя уговаривал их войти в разум — внезапно они забыли о Косом и ушли, ничего не сделав.

Дюкин впустил их сразу же. Клоп обнял его. Они поцеловались.

— Солоха!.. Я зло на тебя — выбрасываю вон! — заорал Клоп, доставая бутылки и ставя на стол, другие бутылки доставал из своих карманов Славец, закуски не было. — Как наша гоголевская банда?..

Дюкин размахнулся и ударил его по затылку.

— Заткнись!.. В бардак что ли пришел?

— Чего ты? — шепотом спросил Клоп.

— Спят кругом.

Клоп сел. Почесал затылок, ошалело глядя по сторонам.

Кончик тихо рассмеялся. Гончаров гоготнул громко, но тотчас зажал рот рукой: Дюкин хмуро посмотрел на него и покачал головою.

— Закусь какая-нибудь есть? — спросил Кончик.

— Найдем чего-нибудь, — сказал Дюкин. — Только тихо. Черти вас принесли.

— А мы можем уйти. Подумаешь. Ко мне пойдем, мой отчим — во мужик!.. законный!

— Ладно, сиди уж, — сказал Дюкин.

— Дорогой мой. Во кого люблю. Во человек!.. Отслужил без никаких вывертов. — Клоп обнял Женю, целуя в щеку.

Женя немного отодвинул его, но, чтобы не обидеть, прижал рукою за плечо.

— А я не служил?.. И Дюка служил, — с обидой произнес Гончаров.

— Вас люблю! — Клоп обнял его. — А ты, Кончик-Ухо, сачканул... Как тебе удалось? Ушко ковырял? На этом сачканул? Ха-ха... тихо, всё — тихо...

— У меня хроническое заболевание, — произнес Кончик важно.

— Человек специальную литературу изучал, — сказал Дюкин.

— А ты? — спросил Клоп.

— Больной... Негодным признали. — Трошкин улыбался хмуро и сдержанно. — От работы написали отношение.

— Отношение... — Дюкин криво усмехнулся.

— Больной, — ехидно заметил Славец.

Клоп спросил у него:

— Ты-то тоже... сачок?

— Я психический, — сказал Славец. — У меня справка.

— Ты далеко пойдешь, Солоха, — сказал Кончик Трошкину. — Он далеко пойдет.

— Пойдет голым в Африку, — сказал Славец.

— К негритосам, — давясь от смеха, сказал Гончаров. — А с гоголевскими по сараюхам шарить — ты не больной?

— Я никогда не шарил, — строго сказал Трошкин и опрокинул стакан водки себе в рот.

— Я сам видел.

Трошкин молчал, словно не слышал. Взял кусочек брынзы, отломил черного хлеба и стал жевать.

— Ты на него не тяни. Он Васю Зернова позовет. Они тебе нос начистят.

— Чихал я на них, Кончик, — возразил Гончаров.

— Да я шучу.

— Чихал я на них!..

Вместе со Славцом Женя отвел Клопа домой, потом прошелся со Славцом до Просторной. Окно у Щеглова слабо светилось.

— Можно стукалочку сделать, — хихикнул Славец. — Как когда-то.

— У него дочка маленькая.

— Мощную он себе бабу отхватил. Такой хиляк... Вообще, чтобы бабе понравиться, нужны деньги. Много денег.

— Не думаю, чтобы Юля прельстилась деньгами.

— Защищаешь... ведь он тебе теперь родственник...

— Да брось, ерунда.

— Если деньги есть, пошел с ней в ресторан. Музыка играет. Вино льется рекой. Шоколад. Весело... Пару слов остроумных вставил, время прошло интересно — глядишь, ты и король в ее глазах. А без денег, как ни изворачивайся, на три-четыре часа тебя не хватит, даже если ты сам великий Карузо!.. Ей с тобой будет скучно — никогда ей не понравишься...

Женя распрощался с ним.

После Нового года он узнал от Клопа, что Славец залез ночью в аптеку, и там его поймала милиция.

— Лекарства искал, — сказал Клоп.

— Какие лекарства? — Юра удивленно вытаращил глаза. — Зачем ему лекарства?

— Дурак, — сказал Клоп. — Наркотики.

— Что ж он — наркоман?

— Выходит.

Когда Клоп ушел,

— Как тебе нравится? — спросил Щеглов у Жени. — Славец, оказывается, наркоман... Адское событие!.. Ты бы мог подумать?

— Не знаю.

— Помню, в детстве книги вместе читали. Косой не читал, и сейчас не читает... а кончил институт и «стал человеком». А Славец читал... Получился такой тупой-тупой дундук... почти как Гончар...

— Не знаю. Всегда вроде бы нормальный был парень. Не воровал. Не ходил с блатными...

— Вот именно!

— Стало быть, так получается иногда... странно... Я иногда думаю, — сказал Женя, — что мы выросли на улице, и все эти Зубы, Грини, Адамы, я его видел как-то... настолько в детстве, непонятно почему, были для нас авторитетом... Если бы они нас взяли покрепче под свою опеку, мы так же могли бы и ворами стать, и кем угодно. Я помню, как в десять-двенадцать лет критерий правильно-неправильно неопределен — стоит один только раз перешагнуть через запрет... Впрочем, я неправ: были люди, которых я любил, и они, конечно, были авторитетнее. Бабушка... мама... дядя Игнат...

— Славец без отца рос... А бабка у него — кошмар. Падалицу пересчитывала... Срок дадут?

— Если как Клоп говорит — дадут.

— Сколько? Лет восемь? за покушение на социалистическую собственность?

— Не знаю.

Зимой Клоп ухаживал за девушкой из пригородного поселка Пушкино. Он поступил работать на трикотажную фабрику, а девушка работала на винно-водочном заводе, и Клоп организовал приятелям экскурсию на завод, после чего Кончик, Гончаров, Валюня, Денис и Самовар прониклись к нему и его подруге самыми нежными чувствами. Клопа грызло чувство обиды оттого, что Нина еще не стала его подругой в том смысле, в каком хотелось бы ему. В лютый крещенский мороз, надевая на себя несколько шерстяных и байковых фуфаек, свитеров, кальсоны, двойные шерстяные носки, он сказал Гончарову и Дюкину:

— Ничего-ничего... — Он просунул голову в свитер. — Хочет целоваться — пожалуйста... Динаму крутить мне!.. Хочет по улице ходить — будем ходить... Я ее заморожу сегодня!

Через несколько недель он стал ночевать в Пушкино. К весне Нина купила ему в подарок демисезонное пальто. Тетя Лида с сомнением, похожим на ревность, неодобрительно отзывалась и о Нине, и о ее подарке, сожалела о младшем сыне: Нина была на год старше его.

— Пальто... чего оно? Износится. А дальше что? Нашел, называется, кралю. Такой вымахал детина, дай Бог — мог бы и покраше отыскать. Она пред ним задницей вертит... финтифлюшка. У нее ничего своего. Глаза накрашены, рот накрашен, щеки... Грудей у нее нет!.. Подумаешь, на водочном заводе. Зачем это надо? чтобы разум пропить? спиться в молодые годы?.. — Тетя Лида славилась тем, что с нею можно всегда поговорить откровенно обо всем, о чем угодно, о самом интимном и запретном.

Дюкин молча слушал ее и пожимал плечами; Кончик, напившись, высказывался о Дюкине язвительно, что он в двадцать семь лет еще нецелованный мальчик.

После первого мая Клоп порвал отношения с Ниной, настолько он разочаровался в ней. Тетя Лида не скрывала, что довольна.

Нина продолжала ездить к нему и добиваться внимания.

Тогда на совете четырех — Клоп, Гончаров, Кончик и Дюкин — несмотря на призывы Дюкина к мягкости, приняли решение запугать ее. Гончаров, чья тупая и угрюмая физиономия внушала ей страх, — подкараулил Нину, когда она приехала к Клопу, и пообещал, используя блатные выражения и приемы, что убьет, если еще раз встретит ее в Черкизове. Больше она не появлялась. Клоп продолжал пить на свои деньги — и те, что удавалось вытянуть у матери и отчима.

Тем временем Славца осудили, отправили в исправительно-трудовой лагерь, но едва доехал, как пришло сообщение оттуда, что он умер.

Михаил, его брат, ездил туда, но ничего не смог узнать и вернулся ни с чем. Юра, гуляя с Викой — он катил колясочку, — на Просторной улице встретил его, тот остановился, к удивлению Юры, потому что никогда прежде Михаил не замечал его: то был круг Бати, покойного Семена. У Михаила были красные глаза, и только он заговорил о младшем брате, начал плакать, крупные слезы полились по щекам, из детства помнил его Юра толстомордым, бесчувственным — и вдруг такое превращение, он ни за что бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами.

Ему тоже жаль было Славца. Собственно, для их компании — Славец, Володя-Хромой, Азарий и Леня, Гофман, Геббельс, Слон — это была первая смерть. Остальные, к счастью, все были живы. Да, была еще смерть Олега, но это случилось так давно.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100