Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава одиннадцатая

Он опять взял в руки подарок Игната Хмаруна, сел на диван, расслабился. После многочасовых занятий требовался отдых. Окно в комнате и обе двери, в террасу и во двор, были открыты, немного тянуло сквозняком, но все равно было жарко. Во дворе вовсе было пекло. Он сидел расслабленно на диване.

Грустно подумал: деревянная фигурка цела, а живого человека нет. Великан... и бабушка — их нет. Он внезапно вспомнил о маме, сейчас она на работе, в своей библиотеке, и ее когда-нибудь не будет; сделалось страшно. Он быстро поставил фигурку на место и достал из паспорта фотографию, здесь ей около сорока лет, а сейчас... сорок шесть. Молодая мама. Молодая. Хорошие глаза — умные и добрые. И темные волосы. И родное лицо. А о той, другой, неприятно вспоминать, с пустыми глазами, бесцветная — что я мог в ней найти? Глупость. Умопомрачение.

А к ней я боюсь подойти близко.

Почему?

Уверенность безнадежности, унижения?.. Ерунда все, надо выкинуть из головы. Она презирает меня. Или, в лучшем случае, я ей безразличен. Уныло, тоскливо — и ничего здесь нельзя сделать.

И хорошо! подумал он, приходя в ярость. Хорошо, что нет никого другого, совсем никого нет нигде вокруг. Я без помехи окончу институт!

Лиза, девушка из МГУ, из жизни «до новой эры» часто вспоминалась ему. Но глупо разыскивать ее через столько лет.

Он приказал себе успокоиться, посторонние мысли выкинуть из головы, они рывками пробивались — открыл тетрадь и сосредоточил внимание на лекциях. Он готовился к экзамену, у него был учебный отпуск.

Одной нужной книги не хватало, но тащиться в институт по жаре — неприятно было подумать, и все-таки он решил поехать позже, часа в четыре.

Когда он оделся, собираясь уйти, пришел Дмитрий Беглов.

Женя посмотрел на часы.

— Торопишься?

— Садись, — Женя понадеялся, что до шести часов библиотека не закроется.

Они сели на ступеньки крыльца.

Уже три года Дмитрий жил в новом доме на Бойцовой улице, за холмом бывшей свалки, превращенной в причудливый сквер с зеленой травой и деревьями; жил один в двухкомнатной квартире. Женя всегда помнил его бесстрашную честность и сердцем расположен был к нему. Конечно, годы изменили его, он уже не смеялся, а улыбался сдержанно и язвительно, и его голос сделался непохожим на голоса артистов по радио — стал грубоватый, несколько отрывистый и хриплый. Дмитрий работал на аэродроме в Быково, технически обслуживал самолеты.

— Тамару помнишь? С Просторной улицы? Толстоногая... Когда-то я хотел с ней дружить. И Юрка пытался меня знакомить, он с ней был запросто. А она его любит, что ли, не пойму. Я так скромненько на крыльце мялся, а он ходил — в дом и обратно: вел переговоры. Несколько ребят во дворе стояли, пришли в роли провожатых. Смех, как вспомнишь. Лет по семнадцати было. А сейчас он женился — она в загул от расстройства ударилась. Представляешь? Поссорила меня сразу с двумя друзьями... Они с претензией ко мне: у меня в доме с нею познакомились, а она их обоих столкнула лбами. Х-ха... Ревность. Обида. Вот такая Тамара, черт бы ее побрал!

— Я ее плохо знаю.

— И твое счастье, — заметил Дмитрий.

Женя поднялся.

— Боюсь, библиотека закроется. Могу опоздать.

— Ты бы зашел в гости.

— Зайду.

— Ни разу не был. — Он не уходил, отнимая еще минуту времени. — Запиши адрес. Скоро телефон поставят, — похвалился он с гордостью и чувством стеснения, потому что говорил человеку, ничего этого не имеющего.

Женя улыбнулся, посмотрел на него приветливо, оценив его скромность.

Он успел в библиотеку, и нужную книгу ему дали. В читальном зале три студента сидели в разных его концах, и один поднялся и стал собирать тетради и книги.

Женя прошел по коридору. Всюду было пусто. Спустился в прохладный вестибюль, в это время массивная наружная дверь медленно закрылась, и пока она закрывалась, Женя успел разглядеть знакомую фигуру. Ударило в грудь, перехватило дыхание. Он через силу, будто испытывая сопротивление, пошел к выходу и вышел на улицу вслед за девушкой.

Она повернула за угол к Земляному валу. Он прибавил шаг, и когда достиг угла, Алена была в нескольких шагах перед ним, неся в руке небольшой чемодан, который, представилось Жене, тянул ей руку. Некоторое время он шел за нею, не смея ни на что решиться. И уйти не хотел, и недоставало смелости нагнать ее и заговорить.

Она переложила чемодан в другую руку. Женя мигом поравнялся с ней, как умел небрежнее поздоровался, она с удивлением кивнула, он подхватил чемодан — и от неожиданности пошатнулся: чемодан оказался пустой и легкий как пушинка.

— Вот так чемодан!.. Я подумал, что ты надрываешься... — Он рассмеялся, весельем перекрывая волнение. — Ты что делала в институте? Заново хочешь поступить? На другой факультет? Я вот за Редкиным приезжал. Жарища какая. На Северный Урал в этом году не поедем?

— Если ты поедешь... я бы тоже поехала.

— Да?.. — Он вдруг заметил, что она покраснела. — Алена, ты не спешишь? — пойдем в кино. Или пошли через все бульвары пройдем. До Арбата, до парка Горького.

— С чемоданом?

— А черт с ним. Я его понесу. Давай туда мою книгу положим.

— Я целый год собиралась-собиралась, и, наконец, отвезла на иностранную кафедру... словари, книги, диктофон... Барковская мне давала и... она уже обиделась. И есть за что.

— Ну, что ж, начнем наш турпоход?

— Начнем.

Они начали его от Покровских ворот. На Трубной площади их настигли сумерки. На Пушкинской площади зажглись уличные фонари. Они прошли через Тверской, через Суворовский бульвары, и говорили, и смотрели по сторонам. Нет ничего прекраснее свободной прогулки по бульварам, сопровождаемой откровенной беседой о вкусах и привычках, о жизни, о планах будущего. Женя узнал, что Алена живет на Садово-Триумфальной в доме, одной стороной выходящем на Петровку, а другой — к Эрмитажу, что она занималась фигурным катанием, балетом по капризу мамы, бывшей балерины, но папа у нее физик, и научная гиря перетянула. Она в совершенстве владела английским. Она была единственная дочка. «В общем, отметил Женя, человеку дали образование».

Он рассказывал о маме и бабушке, о службе в Забайкалье. Рассказал о «дуре», об этом впечатляющем событии в первые дни его приезда в Москву. Пришлось как-то объяснить изгнание из Университета.

— Ничего плохого я не сделал. Но там одного человека под суд отдали. И я уже не мог, если залез в его защиту... отступиться... Я не один, другие тоже погорели.

— Это стыдно, — сказала Алена. — Нельзя человеку говорить, что он думает: за это санкции. Это — всюду. В театре, если хорошая пьеса, смелая — ее запрещают. Ты знаешь Акимова? Мы с мамой специально в Ленинград ездили смотреть его спектакли. Он в Москву приезжал и будущей зимой опять, говорят, приедет... если не закроют его совсем...

Они остановились за памятником Гоголю, безобразным памятником безвкусия и тупоумного чинопочитания в искусстве.

Женя поставил чемодан на скамейку.

— Ты устала?

— Нет. Я все забываю спросить, как нога.

— Давно прошла... Ты знаешь, Алена...

— Что?..

— У тебя очень красивое имя...

— В самом деле? — Она натянуто рассмеялась.

«Ей-богу, не будь идиотом», подумал он. Кровь стучала в висках.

— Алена... — Он сделал шаг к ней, наклонился, губы их соединились. — Я тебя... люблю, Алена...

— Не могу поверить... Никак не могу поверить... — она говорила шепотом, глаза ее блестели загадочно в полумраке, — что ты любишь меня.

— Разве не было видно давно?

— Иногда было видно. А иногда ничего не было видно. Даже казалось мне, ты совсем на меня не обращаешь внимания. Ты всегда такой сдержанный со мною был... строгий. Не хотел слова сказать.

— Разве не хотел?..

— Я тебя ужасно боялась. А сейчас не боюсь. И ни чуточки не стесняюсь. Отчего это? Витька насмехался над Колей, что ты отобьешь меня у него. Коля из себя выходил. А я так... хотела Витьке уши оторвать, зачем он надо мной издевается?

— Я думал, у вас уже все решено с Николаем.

— С Николаем? Не-ет... Он как... как подруга для меня... Ты еще про Тропихина скажи. И про всех других, кто пристает... а я на них смотреть не хочу... только как на знакомых.

— И много всех других?

— Да какое это имеет значение? Они для меня не существуют.

— Но Николай так не считает.

— Не знаю... Наверное... Ах, я не хочу сейчас ни о чем думать! Вот есть ты и я. И всё. И больше никого... Женя, можно я тебя поцелую? А ты мне про Тропихина говоришь.

— Я?.. Про Тропихина я не говорил.

— Он неприятный.

Он почувствовал, словно озноб прошел по ее телу, передался ему. Они обнялись, крепко прижались. Женя успел подумать, Николай настоящий мужик, но вот так он ее никогда не держал: в этом он был теперь уверен.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100