Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава двенадцатая

Осенью Клоп праздновал день рождения. Женя не спешил знакомить Алену со всей братвой, кроме Ильи Дюкина и Дмитрия, и Щеглова, да, пожалуй, Григория, ни с кем не могло быть у нее ничего общего; но к Косому он питал твердую неприязнь.

Собралось человек двенадцать, чисто мужская компания. На следующий день, в воскресенье, он шел с Аленой в театр на оперу Прокофьева «Война и мир». Часам к десяти вечера так все разворачивалось — нормально и привычно — что еще через час можно было бы, никого не обидев, покинуть хмельное общество. Юра втянул Илью в спор о литературе. Валюня, Кончик, Вовка Орех и Гончаров пели «Шумел камыш»... Потом Женя, выйдя на кухню, встретил здесь опять Гончарова, с пьяным упорством доказывающего тете Лиде и отчиму Клопа нечто такое, о чем и сам не знал, чего он хочет доказать. Тетя Лида с женским лукавством воспользовалась приходом Жени и, чтобы ускользнуть, сбросила на него пьяного Степу, уведя за собой мужа.

— Я все сокрушу! — Степа вдруг врезал кулачищем по столу, и крепкая двухсантиметровая доска раскололась. Он тупо смотрел на результат. Нахмуренный лоб, напряженное лицо, глаза, превращенные в щелочки, — источали злобу, звериный порыв неустроенности душевной. Он вдруг сел за им же испорченный стол, подпер голову руками и всерьез заплакал. Женя стал его утешать; все это было нормально, в порядке вещей.

Пришел Кончик и, оттолкнув Женю, сказал:

— Клоп удрал... нет его... Удрал к своей... крале, наверное. Слышишь, Степа. Проснись. Он нас бросил. Удрал в Пушкино.

— Он нас бросил? — поднимаясь, повторил Гончаров; табуретка опрокинулась.

— Поаккуратнее. — Женя поднял ее.

— Удрал... А ты за него права качал!

— Нас, друзей, бросил ради какой-то бабы!.. — воскликнул Гончаров.

— Едем, — сказал Кончик.

— Едем, — весело сказал Вовка Орех, не зная, о чем разговор. — Куда едем?

— В Пушкино! — объявил Кончик.

Пошли весело, с песнями, взяв с собой патефон с пластинками, стаканы, бутылки водки. В троллейбусе пили и пели. Пассажиры пугливо сторонились их.

В электричке завели музыку, наливали желающим водку, со всеми вокруг перезнакомились, ходили в тамбур курить, возвращались назад, разглагольствовали, широко махая руками; о Клопе не вспомнили ни разу, забыли о нем. Вовка Орех предложил поехать в Солнечногорск, там у него знакомая, можно погулять — многие склонялись принять его идею. Но все же сошли в Пушкино. Юры Щеглова не было среди них, он отстал еще по пути на троллейбус. Женя завидовал ему и сердился на себя за свое малодушие. Вовка Орех и Гончаров взяли его под руки с двух сторон на Халтуринской улице, потянули с собой, настаивая на своей любви к нему, с милыми пьяными излияниями, с глупой чушью, если бы он попробовал вырываться от них, они бы оторвали ему рукава пиджака. Но сейчас он сожалел об истраченном впустую времени больше, чем о пиджаке. Была глубокая ночь, и когда он теперь сможет попасть домой, было неясно.

Впрочем, погода стояла отличная, сухой, прохладный воздух, необыкновенно чистый за городом, просветлил мозги пьяницам; они поспешили принять снова. Крупные звезды горели на небе. Автобусы, конечно, не ходили — пошли пешком; оказалось, несколько человек знают, куда идти. Пели песни. Дюкин и Дмитрий пытались нести патефон так, чтобы на нем проигрывать пластинку; Денис заводил пружину на ходу.

Долго шли по шоссе, потом свернули в улицу. Прошли ее, свернули в переулок, где-то уже на самом отшибе вошли во двор. Кончик и Вовка Орех стали стучать в дверь. Никто не откликался. Вовка Орех спустился со ступенек и постучал в застекленную стену террасы.

Толпа разбрелась по двору, вокруг дома.

Наконец, показался слабый свет на террасе, закутанная фигура женщины посмотрела через стекло и ушла, свет пропал: закрыли внутреннюю дверь.

Вовка Орех, Кончик, Гончаров, Валюня сильнее принялись стучать в дверь и в окна.

Женя стоял на углу дома, смотрел и думал, за каким чертом все это делается, возможно, нет здесь никакого Клопа и вообще не тот дом: Орех и Кончик великолепно могли ошибиться в темноте. Скорей всего, выскочит сейчас здоровенный мужик и отдубасит их дубиной, или разрядит в них порцию дроби из охотничьего ружья.

Он увидел Гончарова, как тот с длинной доской в руках подбежал к террасе, размахнулся и ударил по рамам. Послышался звон разбиваемого стекла. Ударил еще раз, выламывая куски дерева. Женя застыл в оцепенении, не веря глазам: два последних года в стране шла кампания «борьбы с хулиганством и нарушениями общественного порядка», радио с утра до вечера и все газеты были полны этим.

Кончик просунул руку вовнутрь и открыл дверь. Он, Гончаров, Валюня и за ними Денис ворвались на террасу и дальше, в дом. Там послышались крики. Вовка Орех бегом пробежал, догоняя их.

Из комнаты на террасу с грохотом вывалился ком людей, кричал Гончаров, что-то бубнил Кончик, кто-то взвизгнул, и чуть позже догадался Женя, что кого-то бьют. Дюкин торопливо поднялся по ступенькам, в дверях с ним столкнулась гибкая фигурка в намотанном на голову платке, отпрянула, пульнула в сторону и, соскочив с крыльца, побежала к воротам.

— Кончай! Ты что! — закричал Дюкин. — Иди!..

— Отвали! Не лезь, — произнес Кончик, и Жене хорошо представилось, как он с слюнявой улыбкой предвкушает удовольствие.

— Ты ребят своих предал!.. Ради бабы... На полу тебя на подстилку положила!

— Ну, бей! — крикнул Клоп Гончарову.

— Еще?

— Еще, — слабо подтвердил Клоп.

— Еще? — Клоп молчал. Женя услышал два удара, лязгающие звуки означали, что — по лицу. — Еще?!..

— Да вы озверели... Кончик!.. — с натугой кричал Илья.

— Не лезь, Дюка, тебя не просят. Она его на подстилку положила, — с спокойной ленцой произнес Кончик. — Гончар за него права качал, а он опозорил его!

— Ты меня какой-то... дешевке! — дрожащим голосом произнес Гончаров. — Она в рожу мне теперь может плюнуть! Опозорил!.. — И снова удар, и еле слышный писк. Женя вбежал на террасу. Гончаров и Клоп стояли близко лицом к лицу, как два барана, с одного бока находились Валюня и Орех, с другой стороны Кончик теснил Дюкина. Денис на пороге комнаты отбрасывал тень на всю террасу, в узком просвете видны были женские лица — одно пожилое, другое, кажется, Нины — растерянные, испуганные. — Опозорил!..

Женя схватил его за руку, за крепко сжатый кулак в тот момент, когда кулак, откинутый на плечо, завис на мгновение, чтобы тут же ударить. В нем содержалась железная сила — Женю рвануло следом за ним, он не выпускал, и Гончаров сам поддернулся к нему навстречу, отступив от Клопа. Клоп больше чем на голову выше был Гончарова, и Жене показалось поразительно, как человек, застигнутый врасплох, и в кажущемся меньшинстве — никто не собирался присоединиться к избиению — празднует труса, сдается, даже и не пробуя отстоять себя.

Свободным кулаком Гончаров ударил Женю в грудь с слабого замаха, но ребра ощутимо завибрировали; он не надеялся один на один сдержать Гончарова. Он назвал его по имени, стал говорить доброжелательно — Гончаров вырывался. Клоп вытер лицо рукой, хлюпая носом. Илья, освободившись от Кончика, уцепился Гончарову за свободную руку и сердито повторял:

— Степа, идиот, кончай!.. Степа, идиот, кончай!..

Луч карманного фонарика быстро осветил все углы террасы и остановился на Жене и Илье, продолжающих борьбу с Гончаровым. Два милиционера не очень уверенно приблизились к ним. И тут Женя вспомнил, что как будто только что слышал шум автомобильного мотора. За ними приехали.

Милиционеры внимательно наблюдали за каждым их движением.

Валюня и Орех воспользовались этим, зашли за спину милиционерам, тихо и незаметно достигли двери и бегом бросились наружу. Кончик и Денис спрятались в комнату. Со двора вошла в намотанном на голову платке сестра Нины.

— Вот этот на него напал. — Она отстранила Клопа и показала на Дюкина: — Он главный зачинщик. Да, да — он!..— Ты что! Я всех останавливал! — Илья смотрел на нее, вытаращив глаза, маленького роста, уши-лопухи торчали на репообразной голове. — Ты меня перепутала!..

— Только спокойно, мальчики, — сказал милиционер. — У вас есть документы? — Степа, разгоряченный дракой, стоял набычась с опущенным лицом. Женя протянул служебный пропуск. Илья дал свою книжечку. Милиционер держал их в руке, глядя не на них, а в комнату, где Кончик сидел на кровати рядом с Ниной и мирно ее о чем-то уговаривал. Вдруг Степа произнес «А-ах!..» и стукнул резко по фонарику, который выпал из руки милиционера и, отлетев к стене, погас. Женя перехватил руку Гончарова. — Не надо, мальчики. Ну, зачем? — ласково сказал милиционер. — Давайте поедем.

— Вот идиот! Вот дубина ты, Степа, — говорил Дюкин.

— Давайте по-хорошему поедем, — заискивающе попросил милиционер. Он еще раз заглянул в комнату, там все было тихо и спокойно. — Поедемте, пожалуйста.

— Степа, хватит, — попросил Женя. — Хоть теперь-то хватит!.. — Он ощущал такую злобу против Гончарова, а тот продолжал вырываться, правда, вполсилы — не слишком, видимо, желая освободиться.

Они вошли в большой «черный ворон», милиционер повернул замок снаружи. В дороге все трое молчали.

Их выпустили во дворе милиции.

В отделении, кроме двух милиционеров, которые привезли их, находился дежурный с красной повязкой на рукаве и еще два сержанта. Как только вошли, ласковый милиционер схватил Степу за отворот пиджака и влепил ему крепкую затрещину.

— Ты! на меня!.. руками махать! Я тебе!.. покажу! — Новый удар. — Все зубы повыбиваю!..

— Э... Не надо так сразу, — сказал дежурный.

— Он меня ударил! — кричал милиционер остервенело. — Ты у меня насидишься в тюрьме! Я тебя сгною! сволочь!.. — Размахнулся и кулаком залепил третью затрещину.

Гончаров покорно смотрел на него, не делая ни малейшего движения защититься от удара.

— Все. Хватит, — сказал дежурный. — Обыщи его и будем составлять протокол.

— В общем-то... конечно, он виноват... Немного выпил, — сказал Женя дежурному. — Но не было никакого преступления. Все свои — немного повздорили.

— Хорошенькое немного, — сказал милиционер. — Всю террасу разнесли! Шутка — ночью вломились к людям... Разбойное нападение! От пяти до двенадцати лет!

— Уверяю вас, — сказал Женя. — Никакого разбоя. Был день рождения Павла... Они поссорились... ну, как приятели. Все, что они там наломали, все починят. В этом можно не сомневаться.

— А вы как в этой банде оказались? — совсем другим тоном спросил его милиционер.

— Я ж говорю, день рождения. А когда они поссорились, я их стал разнимать. Илья помогал мне... — Он нашел это слово поссорились и хотел повторять его как можно чаще, удачная находка, говорил солидно, негромко, стараясь не помнить о злобе на Гончарова и о том, чем вся история может закончиться для них, суд или письмо из милиции на работу — одинаково было страшно.

Его отвели в соседнюю комнату, дали бумагу и велели писать подробные показания. Гончарова и Дюкина обыскали и отвели в камеру. Он вспомнил о билетах в театр. Часы показывали четвертый час ночи, скоро можно будет сказать — утра.

Минут пятнадцать, пока он сочинял, в дежурной комнате было тихо. Затем послышалось множество шагов, голосов, среди них знакомые, — привезли Клопа, Кончика, Нину и ее сестру и мать.

Клоп, когда его спрашивали, бурчал что-то еле слышно и сразу умолкал. Много и бойко говорила сестра Нины.

— Убить нас хотели... такие рожи, ночью...

— На проживающих в доме тоже было нападение? — спросил дежурный.

— Конечно! Меня как схватил и бросил!..

— Кто?

— Этот... главный их громила.

— Гончаров Степан Иванович, тысяча девятьсот тридцать шестого года рождения...

— Да. Он меня чуть не убил. Он все делал, и дверь он открыл силой, и террасу сломал. Он...

— А вы тоже видели, что это он делал?

— Я ничего не видел, — сказал Клоп.

— Ну, а на вас кто напал?

— Не знаю, — ответил Клоп подавленно и угрюмо.

— Кто ж тебя так разукрасил?

— Сам.

— И не видел, кто тебя бил?

— Не видел.

— Да все он видел, — вступила сестра. — Покрывает их, жалеет... Есть кого жалеть. Ничего себе друзья!.. Тюрьма по ним плачет. Поубивали бы всех, если б я не позвала милицию. Все, все хороши. И этот маленький... и двое убежали... А во дворе там еще сколько было. Убить нас хотели...

— Это правда? Я вот вас спрашиваю.

— Что?

— Правда, что могли убить?

— Нет, вряд ли.

— А вы как попали в дом?

— Ну, я... пришел повидаться с Павлом, — вяло, раздумчиво произнес Кончик. — А тут драка.

— А кто дверь открыл и кто первый вошел в дом?

— Я не видел. Я позже подошел.

— Может быть, вы и открыли?.. А?.. А бить вы его тоже не били?

— Нет. Я пришел — драка уже была.

— Так вы видели, кто бил? Вы же не могли не узнать своих приятелей.

— Темно...

— Да не так уж и темно... Я думаю, раз вы вошли в дом, для чего-то же вы стремились туда... чтобы принять участие...

— Нет.

— А кто?..

— Гончаров...

— Кому первому мысль пришла пойти, вломиться в дом, избить, и террасу изломать? Кто подстрекал?

— Он.

— Один?

— Я не помню, кто еще.

— Может быть, Дюкин Илья Харитонович, тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения?.. — Повисла минутная пауза. — А он на проживающих в доме не покушался?.. Ну, что скажете?

После непонятной паузы Нина и ее сестра вместе ответили:

— Нет. Нет.

— Ну, тогда вы свободны... и чтоб сразу уезжали в Москву. — Женя понял, что последний вопрос задан был не Кончику, а относительно Кончика.

Все свидетели поднялись и покинули отделение милиции, не догадываясь, что он сидит рядом за неплотно прикрытой дверью. Стало тихо.

В половине пятого о нем вспомнили, взяли его показания и велели убираться из Пушкина без задержки. Он спросил, когда электричка на Москву — в пять тридцать, попросил разрешения до пяти посидеть в этой теплой комнате. Дежурный рассмеялся и не разрешил.

Перед утром сгустился холод, угасли звезды на небе, пока еще было темно. Женя поднял воротник пиджака и, засунув руки в карманы брюк, вышел на незнакомую улицу, к какому-то магазину, над дверью которого горела лампочка. Он не знал, куда деть лишний час, но надумал пойти на станцию и там решить, как провести свободное время. Из-за магазина появились три человека и обступили его: Дмитрий, Вовка Орех, Валюня. Они дрожали и стучали зубами от холода.

Все проклинали Гончарова. Женя рассказал о поведении Кончика, он посчитал неправильным не рассказать им. Валюня предложил вернуться к Нине. Женя категорически возразил. Но Вовка Орех и Дмитрий хотели поговорить по-хорошему.

Подошли к дому. В окнах горел свет. Клоп сидел понуро на кровати и едва взглянул на них. Лицо его, в темно-синих подтеках, сильно распухло.

Стали выяснять, кто начал, кто виноват больше. Разговаривал Валюня. Женщины настроены были воинственно.

Через полчаса ушли — без всякого результата. Прячась за домами, ждали возле милиции до одиннадцати часов. Вышел Илья с помятым, заспанным лицом: он сидел в капэзэ с уголовниками.

— Идиот Степа. Я с ним порываю отношения!.. Я больше с ним грамма не выпью! — объявил Илья.

Женя вспомнил тупое лицо, узенькие щелочки глаз, набыченную шею — и тоже подумал, хватит. «С ним вляпаешься в преступление, в самом деле до тюрьмы дойдешь. Дай Бог, чтобы не написали письмо из милиции на работу: позорнее ничего быть не может!.. Пора заканчивать эпоху детских глупостей... Косой умнее меня, он подлый, но он прав. К черту детскую сентиментальность!.. Из-за того, что жили на соседних улицах, терпеть компанию тупой скотины? С какой стати? Мы — разные существа».

На Гончарова в Пушкинском отделении милиции завели дело. Выпустили его под расписку. Женя, по счастью, проходил в этом деле как свидетель. Показания потерпевших и протокол, составленный в злополучную ночь, подводили Гончарова под статью о злостном хулиганстве. В деле, к досаде следователя, имелась записка Жени, помеченная тем же числом. Через посредство Валюни и Дмитрия удалось склонить Нину и ее мать к примирению: они изъявили желание забрать из милиции свое заявление; следователь не возвращал его. У Нины оказался родственник милиционер, и он советовал не освобождать от наказания Гончарова — причиненный им ущерб и неприятности заслуживали наказания.

Клоп не встречался с бывшими друзьями, порвал полностью, но Валюня и Дмитрий несколько раз говорили с ним, Степа ездил просить прощения, Клоп с ним не захотел вступить в контакт. Однако, его влияние на Нину привело к тому, что к зиме следствие оказалось перед фактом прекращения дела. И все же над Степой витал призрак суда и, по-видимому, тюрьмы: следователь упорно гнул свою линию, никто не знал, как далеко он зайдет в своем упорстве, а также в своих возможностях.

Сразу после Нового года Степа и Валюня пришли к Жене с просьбой поехать с ними в Пушкино, по вызову следователя, к четырем часам по поводу его спасительной записки — единственного обеляющего Степу документа. Женя не желал ехать в Пушкино. Он не хотел ничего знать ни о Степе, ни о милиции, ни о Клопе, ни о всем этом идиотском деле. К тому же у него на этот вечер снова имелись билеты в театр, и не встретиться с Аленой из-за такой дрянной причины и объяснить ей эту причину он не хотел.

Все-таки они уговорили его, и он поехал. Поехали, кроме Степы, — Валюня, Дюкин, Дмитрий, Вовка Орех. С Кончиком все находились в контрах с самого дня рождения Клопа. Женя попытался уговорить Алену взять один билет и идти в театр, а он подъедет как только сможет; она отказалась. Он сидел в электричке в отвратительном настроении, эта поездка была похожа на издевательство, на насилие.

Все происходило не так, как в прошлый раз, — без шума, без дурного веселья и ухарства; сидели серьезные, тихие, особенно Степа выглядел непривычно виноватым.

Когда Степа зашел в комнату к следователю, они все остались ждать в коридоре. Через десять минут он вышел и сообщил, что следователь требует «пятьсот в лапу», тогда он закроет дело. Дмитрий поздравил его. Орех одобрительно треснул его по спине. Они обнялись с Валюней.

— Все скинемся, — сказал Дюкин.

Женю даже не вызвали.

Он торопливо пожал всем руку и убежал на электричку, надеясь успеть в Москву, позвонить Алене и увидеть ее. Он был раздосадован — и доволен. Пушкинская эпопея закончилась.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100