Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава пятнадцатая

— Ты пойдешь их встречать?.. — Володя Корин вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. — Куда повесить?

— Повесь здесь. — Зинаида показала на ручку двери. — Вы можете быть свободны. Я теперь сама вымою пол.

— Конечно, пойду, — ответил Женя Володе. — Провожу сейчас тебя и встречу сына.

— Сына? — Володя рассмеялся. — Жену не встретишь?

— Ну, ясно, ясно... — добродушно ответил Женя. В квартире стоял запах свежей краски, штукатурки, тот свежий запах ремонта, который всегда приятен в собственном новом доме. — Спасибо тебе.

— Не за что. Хорошо устроились: там двухкомнатная квартира, здесь двухкомнатная квартира.

— Там — не наша.

— А Алена прописана у тебя?

— Нет, там... Но тебе-то чего жаловаться?

— Я не жалуюсь.

— Или идите в последнюю комнату, или уходите — вы мне мешаете.

— Уходим, уходим, тетя Зина. Катюша мне... задаст... Бегу!

— Маме передай привет. Пусть приходит.

— Спасибо.

Они вышли на улицу. Женя оглянулся на свой двенадцатиэтажный дом, за полтора месяца он все еще не успел привыкнуть к такому счастью. Саша, которому исполнился год, провел этот первый год жизни в старом доме, без удобств, без горячей воды. Женя не хотел оставлять маму одну, и Алена согласилась с ним, храбро вступив в сражение с неустройствами быта, и это было не самое трудное — настойчивые требования, обиду родителей она тоже переборола, мягко, гибко отвечая на их упреки, успокоила, умаслила, объяснила и сделала по-своему.

Более года она лишена была привычных занятий — но теперь он, в первую очередь, хотел доставить в дом пианино: из-за этого между ними шла маленькая словесная война. То пианино, что стояло у родителей, он считал, должно остаться у них, чтобы не чувствовали они себя совсем пусто, тем более что Алена и он будут часто гостить у них. Станислав Константинович и Анна Дмитриевна, бывшая балерина, из себя выходили, желая хоть чем-нибудь угодить дочери, настаивая, чтобы она взяла свой инструмент в новый дом, и Алена в этом случае поддерживала их мнение, а не мнение Жени. Он не знал, как поступить, по-своему сделать, тайно, он не хотел, чтобы не обидеть Алену: сюрпризы хороши не во всем. И не хотел он быть обязанным тестю и теще — профессор физики и артистка на пенсии с молодых лет весьма были состоятельные, и очень интересные, симпатичные люди, приветливые, не без причуд; все же он не желал, чтобы самостоятельность его ограничивалась: для того, чтобы купить фортепиано, зарплаты его хватало.

К осени 1966 года он работал начальником отдела, в тридцать лет, и у него полностью набран был материал для диссертации, оставалось выполнить формальности, все обобщить, на что требовалось еще год-полтора; кандидатские экзамены — философия, иностранный язык и спецпредмет — он уже сдал на отлично.

Новый дом стоял неподалеку от Лермонтовской улицы, сама она перестала существовать, деревянные дома были порушены, многоэтажные здания перегородили ее. Женя предложил Володе прогуляться до поворота Халтуринской, тому нужно было сесть на трамвай или троллейбус до станции метро Сокольники: он жил в Лялином переулке, между улицей Чернышевского и Курским вокзалом, в дореволюционном буржуйском доме. Жене вспомнился барак в поселке Подбельского, где он впервые встретился с Володей, интересно, помнит ли он, — но вряд ли: человек забывает быстро, как он жил без телефона, ванны или без теплой уборной.

— Хорошая была Катерина... совсем старенькая...

— Я никогда ее не знал, — сказал Володя.

— А я съездил... к счастью... благодаря Юле... Вообще-то, мне Юра сказал; если б не он... Хорошо, что я побывал у нее. Как будто слышится какой-то привет ее. Папу с ней вспомнили... Хорошо так говорила... такая добрая... — Женя вздохнул: — Ох-хо-о... Бабушка София, хорошо помню — много раз повторяла, что хотела бы встретиться... Так часто, что я запомнил, хотя в детстве, по глупости, пропускаешь мимо ушей, о чем старшие говорят. Хорошая бабушка Катерина... Правда, что Инна не разрешила Алле ночевать?

— Правда. Но виноват во всем Борис. Такой стал тип: ему Алла не нужна... Она всего три дня, знала, что у вас ремонт. У нас ей было удобно.

— Ну, и что, что ремонт? должна бы заехать. Я у них жил в Днепропетровске. Тетя Мария, Алла, бабушка Катерина... Ты знаешь, Вова, отчего люди причитают, когда у них несчастье?.. рыдают душераздирающе?.. Они облегчают себе страдание сердца, как бы не пропускают в него муку, которую невозможно вынести. Я не понимал, пока сам не проделал то же самое. В армии... как раз лежал в госпитале, и узнал о смерти бабушки Софии.

— По существу, все инстинкты человека продолжение одного инстинкта — самосохранения. Кажется, вмешательство мощного разума... такого, как у Михаила Андреевича, способно поломать инстинкт. Но если всмотреться глубже — его озабоченность, и в результате неприятности, конфликт с Хрущевым, и с нынешним правительством... да, он так высоко берет, — тот же инстинкт. Только его инстинкт шире, протяженнее, распространяется в будущее и на весь народ, даже на все человечество. России ему мало — он болеет за весь Земной Шар.

— Комаров?.. — с любопытством спросил Женя. — Сейчас о нем стало слышно. То там, то здесь — критикуют, и ругают, и поливают. Он сколько раз Герой Соцтруда?

— Дважды Герой Социалистического Труда. И получил бы третью звезду, если бы немного помедлил со своим письмом к Хрущеву. После письма на него сразу ополчились...

— Я слышал и не верил — дважды Герой большая редкость: почти и нет, наверное, никого. А тут мог бы стать трижды? Да-а... Гениальный человек... Часто ходишь к нему?

— Как к себе домой. Как он в халате тогда вышел, двадцать лет назад... Помнишь? Завел к себе... Он мне отца заменил. Я ему многим обязан... Кстати, как дела с твоей знаменитой машиной?

— Плохо. Довели до макета, но дальше денег не дают. Тему закрыли. Мы на несколько лет — по сведениям для служебного пользования — обогнали американцев.

— И что дальше будет?

— Если работы прекратятся, завтра мы уже отстанем от них. Наша самонастраивающаяся система — впервые в мире... Представь себе.

— Охотно верю: я никогда не сомневался в том, что русские головы не хуже немецких, американских и каких угодно.

— В министерстве, в ЦК принято решение закупить лицензию во Франции. А они еще дальше отстали, чем американцы. Правда, у них серийное производство. Но это уже вчерашний день, а к тому времени, когда у нас запустят серию, — будет позавчерашний.

— Но почему?

— Всего-навсего людям из одного похожего на наш института — конкурирующего с нами... невыгодно, чтобы пошла наша машина... чужая для них машина... Они получаются не нужны. Чем им заниматься? За что деньги получать? На чем защищать докторские диссертации?.. Лицензия им даст возможность затеять бадягу на десять... пятнадцать... двадцать лет — до пенсии. И загранкомандировки... Престиж...

— Вот из-за чего Михаил Андреевич полез в драку. Я ему расскажу про тебя... Никто ни за что не отвечает. Он возмущен, что все застыло, общественные отношения являются тормозом. Я с ним не согласен в том, что мы должны уступать в Африке, в Средней Азии, уйдем мы — придут другие, а это ослабит нашу страну. Борьба есть борьба. Он смеется: воспитал на свою голову... Его волнует, что навязывание нашей воли, чуждой для другой страны, — плохо для нее. Меня больше занимает благосостояние советского народа. Но в чем он безусловно прав. Из-за возрастания великодержавной тупой силы в нашей собственной стране — нам самим плохо. Сейчас многое, может быть все, определяется развитием науки, творческой мысли. Мозги творческого человека способны крутиться легко только в обстановке свободы; в кандалах ограничений они тормозятся и насовсем останавливаются. Подавление нами там — подавляет нас самих здесь. Фанфары, одни лишь фанфары, ничего не производят, кроме фанфаронства.

«Михаил Андреевич великолепно сказал: человек так же, как государство. Поражения делают его человеком — справедливым, возвышенным и разумным. Победы уводят его в подземелья самодовольной тупости, абсурда и жестокости. Слишком широко думает Михаил Андреевич»...

— За все человечество? Да... Только из взаимной выгоды участников рождается движение в одну сторону.

— Это так, — сказал Володя. — Все взаимосвязано. Но каждого в разной степени волнуют разные из этих связей. Француза волнует одно, алжирца — другое, китайца — третье, и так далее. Михаил Андреевич — святая душа, не видит, что другие — совсем другие. Он не замечает, как попал в мир иллюзорный, прекрасный и чистый, не от мира сего. В зарубежных научных кругах он имеет огромный авторитет, сам ценит многих иностранных ученых высоко, ему кажется, что все люди, страны и народы — единая семья, добрая и взаимосвязанная по-братски, как научное сообщество. Хотя и научного-то единого сообщества никакого нет, иллюзия, каждый тянет, естественно, под себя. Есть, конечно, немногие фигуры, кто поднялся над узкими интересами — но ведь таких раз-два и обчелся. Он — такой... Блестящее высказывание Гейне: хорошо, когда все кругом честные, а я один жулик.

Они пришли на угол Халтуринской и Большой Черкизовской, встали рядом с автобусной остановкой. В сумерках Женя посмотрел на гору, уходящую вниз к плотине и дальше — опять подъем в гору и поворот, из-за которого появлялись машины. Огромные фары вдалеке на маленьком теле автомобилей, как горящие глаза-блюдца, неслись под гору. Рядом проехал трамвай. Он посмотрел на людей в окошках, отчетливо разглядел, как они там помещаются и живут. Потом опять перевел взгляд на гору вдалеке. Вот появилась новая букашка с горящими фарами, ему показалось, это автобус. В нем могли сидеть Алена и Саша, но для Жени их размещение в такой малюсенькой черепашке, да к тому же с другими пассажирами вместе, представлялось полностью абстрактным. Едет Саша, я знаю, что он сидит в автобусе на коленях Алены — но как он и все другие помещаются там? Продолжая улыбаться недоверчиво, он повернулся к Володе.

— Никто не собирается устраивать революций. Всем так хорошо. А хоть бы кто и собрался, ничего не получится.

— Вот именно. Сейчас не семнадцатый год, когда сорок тысяч дворян, образованных, утонченных, изнеженных, рассуждающих о высоких материях, почти без боя уступили власть. Сегодня в активной дружине, защищающей сегодняшнюю власть, вместо сорока тысяч — десять миллионов. Но даже если бы их было десять тысяч, они были бы силой несравненно более мощной и непобедимой, так как они злее...

— Они?.. Мы.

— Да, черт возьми, мы! — злее, хитрее, деловитей, самое главное, гораздо безнравственнее, чем те, первые. Можно легко представить себе, какая это сила в десять миллионов.

— Ну, так хорошо. Политбюро поклялось, что не повторится никогда единовластия в партии и государстве...

— Кому они поклялись? Себе? Чего стоят любые клятвы, если нет законов? Благосостояние России, образование, нравственное возвышение — на нашей совести. Будущее наших детей и внуков — для меня главное: человеческая жизнь для народа, я много думал... как ни крути, с мощью и крепостью государства это связано... Япония не держит армии и процветает. Но у Японии временно иные сложились условия. У нас — иные.

— А ты, действительно, большой... патриот...

— Националист?... Нет — реалист. Душой и разумом я предан европейской цивилизации. Нам бы вместе с Европой — а мы от нее по другую сторону, к сожалению. Идеальных хреновин намечтать можно сколько угодно, но реально сегодня там вершина разума и цивилизации, которых достигло Человечество. И в США... Если бы не трагическая смерть Джона Кеннеди, возможно, мы жили бы в другом мире, все шло бы по-другому. Он пробил преграду. Равных ему нет — какие пробудил надежды! Несравненный, незаменимый человек. Впервые не только сказал слова, говорят многие, всё впустую — заставил почувствовать, осознать всерьез, что мы все одинаково люди и должны смочь сблизиться, понять друг друга. Впервые у нас в «Правде» напечатана речь американского президента в тот же день, что в Америке, без сокращений, полностью, хотя не все слова там были приятны нам. Незабываемое ощущение — свежего, нового... Помнишь?.. Убили. Сумасшедшая страна.

— У них убили Линкольна и Кеннеди. У нас — Петра третьего, Павла и царя-Освободителя. Потом казнили Берию...

— ...английского шпиона. Кантемир написал бы на эту тему сатиру, а Кукольник, непризнанный гений, второй Торквато Тассо, — героическую трагедию с декламациями.

— Кто такой Кантемир? Несколько раз слышал о нем...

— Антиох Дмитриевич Кантемир — поэт во времена Петра и после него. Он жил недолго. Сын молдавского господаря, который переселился с семьей в Россию после неудачного Турецкого похода, когда Петр с войском чудом избежал плена или гибели. Папа Кантемир был ученый человек, и Антиох получил блестящее образование; и способности, по сведениям, у него блестящие были. Знал языки древние и новые, математику, философию, переписывался с Вольтером, дружил с Монтескье. Имел память уникальную. Воспитан был в духе строго религиозном, православном, в семье господствовало древлее благочестие. Дрожал перед властями — и писал сатиры. Написал девять сатир. На этом впал в немилость и отправлен как наш посланник за границу, сначала в Англию, потом во Францию. Там и умер. В конце жизни написал трактат по алгебре. Его философский трактат по проблемам метафизики подробно разбирает Плеханов в «Истории русской общественной мысли». Белинский высоко ставил его сатиру «О воспитании», кажется, седьмую. Как видишь, двести, триста лет назад думали люди, стремились решать вопросы...

— Интересная личность.

— Очень!.. Он в комментариях к сатирам... они объемнее самих сатир... преподносит энциклопедию знаний в самых разнообразных областях: от объяснений закона всемирного тяготения до того, как и почему устроен компас; как подавать такое новшество, как чай и кофе. Просветитель в полном смысле слова... Можно лишь догадываться, как он страдал. Сколько ни пытался, какие оды посвящал императрицам Анне Иоановне, затем Елизавете... при жизни не был напечатан. После смерти. Я запомнил: через восемнадцать лет. Судьба русская — прошлое наше и настоящее. Ты говоришь, поклялись... Так, как устроено сейчас, — в ближайшем будущем мы продержимся на штыках, но дальше я не вижу ничего хорошего. На кой черт нам нужны такие союзники, если они нас ненавидят! А мы их при том кормим, отнимая от себя?.. Китай и Япония с Востока не лучший подарочек — хотя Японии невыгодно остаться один на один с Китаем... Наши собственные азиаты, кавказцы, прибалты и братья-славяне — не только не обрусели, но стремятся укрепить свои национальные особенности и обособиться от нас. Если все недоразумения разрешать свободно, демократически, а не тупо, нахрапом, — напряжение не будет накапливаться... может быть. Но если нахрапом — обязательно все рухнет. А что станет с русским? С нами что будет? Станем узбеками и армянами под названием русские?.. Страна огромная, плохо управляемая, все решения принимаются только в центре, получается, как у сороконожки, которая долго думала, с какой ноги сначала пойти. И никуда не пошла, муравьи ее съели до шпинта! Обидно, что хуже всех в СССР, к сожалению, живут русские. Я не беру такие города, как Москва и Ленинград, здесь не поймешь уже, кто русский, а кто не русский. Но в провинции чтобы человеку прожить, иметь чего есть и во что одеваться, он должен изворачиваться. Омск, Смоленск, Куйбышев, Тула. Работать хорошо — мало. Подонки, как всегда, пьют. Водка есть, иначе была бы революция, единственное, что есть. Хлеб и ржавая килька иногда есть. Больше ничего... можно сдохнуть с голода, если надеяться на магазин. А что делать нормальному человеку? Где достать для детей молоко, мясо, овощи? Достают!.. Конечно, хорошо — для наших вождей, что не остается времени для размышлений и критических выводов, и опасных идей. Но нет времени и для образования, для культуры... условий нет, потому что озлобленному человеку нет дела до культуры, он не может спокойно сесть и слушать музыку или всерьез подумать о Прекрасном, о Возвышенном. Где бы чего бы стянуть, не упустить... суета насквозь его пронизывает, все помыслы, мышцы, разум. А ведь достижения науки и техники — говно, по сравнению с главным. Культурные традиции, нравственность народа, духовные возможности народа — вот основное его достояние. В первую очередь, от этого зависит его будущее.

— Извини. — Женя оставил его и быстро подошел к открытой двери автобуса. Пассажиры вышли, но Саши и Алены среди них не было: он ошибся. — Вова, не отрицай материальные достижения... дома, заводы, транспорт... Все важно. Если ты печешься о мощи государства, помни о промышленном потенциале.

— Разворовали страну. Страна какая богатая. Но и она, оказывается, не бездонная бочка.

— У меня на работе, — сказал Женя, — недавно арестовали вахтершу. В конце смены... При ней обнаружили триста рублей — рублями. Это значит, каждый шел, что-то нес, давал ей рубль. И на сколько тысяч в один этот день вынесли — можно догадываться.

— Но это игрушки, как я понял, в сравнении с теми глобальными потерями, как покупка лицензии, взамен твоей машины...

— Здесь не так все просто. Понимаешь, почему высшее начальство отрасли поддержало их в ущерб нам...

— Ну, ну? — с любопытством спросил Володя, глядя весело и остро на Женю.

— Они под эту лицензию оборудуют себе производство. Под это им дадут валюту, сколько влезет. А так ее непросто выбить. Так что в какой-то мере министерству в целом выгодно.

— Государству в целом ущерб. А ты поминаешь о выгоде. Чем хуже — тем лучше? Муж Юли — как его?..

— Щеглов. Юра.

— Он странное производит впечатление. Ужасный неврастеник. Но это он верно сказал... С такой горечью, как будто он непризнанный гений — Демон лермонтовский. В общем интересное наблюдение. Мы все живем среди посредственностей, таланты — это где-то там, в другом месте. Вариация на тему: нет пророка в своем отечестве. Но повернул оригинально.

— Он писатель. Пишет, — с улыбкой сказал Женя.

— Что-нибудь печатает?

— Да нет. И вряд ли когда напечатают. То, что я читал, ни один цензор не пропустит. В прошлом году он тяжело болел. Тяжелое нервное заболевание.

— Он даже не слушал Антошины песни. Где еще сможет услышать?

— Не слушал Антона, потому что... он слишком целеустремленный, погруженный в свои мысли, чтобы сразу переключиться. Позднее дойдет до него. Старый дворник-колдун говорил, что не нужно торопиться предъявлять человеку требование немедленности, может быть, он не готов к восприятию. Но он все слышит — и доходит позднее.

— Зачем они женились? Юля очень симпатичная девчонка... Но пустая полностью, — сказал Володя. — Он дурак.

— Мне ее жаль, — заметил Женя. — Ты бы посмотрел, как она рыдала. Пришла к нам... Она гордая, своевольная, и перед тетей Ритой ей невмоготу откровенничать... Вот кто красавица, — мечтательно произнес Женя, — Маргарита Витальевна.

— А как человек? Она недобрая.

— Ей можно многое простить. Судьба у нее получилась тяжелая... С Юлей у них нет близости и искренности.

— Никогда не забуду, — сказал Володя, — Алена заплакала, когда услышала в первый раз «Облака».

— В том-то и дело, что не в первый раз. У отца ее все эти записи есть. Видимо, сработал эффект живого контакта с исполнителем. Антоша блестяще исполняет... Кое-что перенимаю у него в свободное время.

— Скрываешь таланты, Женя. Приятные ребята Антоша с Ксюшей?

— Чрезвычайно симпатичные: я тебе за них очень благодарен.

— Алена и Ксюша поехали вместе?

— Нет, она вчера вечером заходила. А сегодня собиралась с детьми поехать к деду.

— Вот уникальнейшая личность — этот дед.

— А ты знаешь, — спросил Женя, — Арсений Борисович нового воспитанника берет? Мальчишке восемь лет. Ксюша говорит, хилый, сопливый... Ведет сейчас переговоры с его матерью, где-то то ли в Бердянске... или в Житомире.

— Хилее, чем Антоша в детстве, трудно представить. На все наши бараки в Подбельского — самый шкет из шкетов. Арсений Борисович, Ксюшин отец, как наседка, над ним кудахтал и выхаживал. Ксюша жила тогда с матерью, и не ездила к нему совсем. Но я ничего не слышал о новом. Ты знаешь, а я не знаю!

— Ну, извини, брат: мы по соседству живем...

— Вернется Антон, всех вас соберу у нас... Следующий концерт только у нас — хотя бы для того, чтобы обезопаситься от твоего Щеглова.

— Бедный Щеглов... Бедная Юля... Катюша тебе не открутит голову?

— Правда, она волнуется. Побегу. Хотел дождаться твоих...

— Смотри сам. Я погуляю тут.

— Передавай привет Алене. Приезжайте в воскресенье.

— Спасибо. Привет Катюше. Не получится, Вова. Ты видел, сколько дел еще.

— Позвони мне на неделе, обязательно...

— Счастливо. — Он посмотрел, как Володя прыгнул в троллейбус, помахал ему рукой и стал смотреть на гору вдалеке, там из-за поворота, мимо «Локомотива», появлялись букашки с горящими фарами. Он вспомнил, много-много лет назад, выйдя со «Сталинца» после проигранного футбольного матча команде СЮП-а, он шел позади группы ребят, охраняя рыжеволосого мальчика — Щербака? кажется, так его звали: как он играл тогда!.. Тогда не было этого асфальта и этих домов. Не было Саши. И они с Аленой не знали ничего друг о друге — но не подозревал ли он еще в детстве, что именно такая встреча ждет его в будущем? И она, как все девчонки погружаясь в мир грез, не мечтала ли о ком-то, похожем на него, Евгения Корина?.. Он рассмеялся вполне счастливо. Ему не терпелось встретить ее. Завитая девушка в яркой кофте и ярко накрашенная, с приклеенными ресницами — «за километр видно, что не собственные» — прошла мимо; он радостно подумал: как светофор, подающий сигналы стоп! Какая безвкусная, некрасивая, глупая выдумка. У Алены хватало ума не краситься и не завиваться, естественная ее красота сама по себе была привлекательней, чем все ухищрения косметики.

Ум... Ум — не значит всё знать и выбирать в любой ситуации правильное решение. Щегол толкует об уме поведения и уме истинном — справедливо. Много знать и глубоко думать нужно, конечно, но главное, быть умным — значит хорошо понимать свои собственные возможности и ограничения. По всякому поводу высказывать свое мнение, как Борис, брат Володи, — глупость. Гуманитариев их легко подвешенный язык вводит в заблуждение, красноречие пьянит их и кружит голову, а за ним часто не скрывается ничего дельного.

Что-то есть общее у Володи и у Юры. Дотошность? Пристальное внимание к вещам, которые для большинства не существуют напрочь?.. Они друг другу не понравились: Юра несдержанный, грубый, хоть сам и не терпит грубости, не научился владеть собой; Володя хорошо воспитан. Оба умны...

Спасибо родителям Алены, они ей дали воспитание, сформировавшее натуру деловую без деловитости, артистичную и до глубины души добрую. На Урале я обиделся на нее, потому что из-за своей опытности заподозрил ее во всех грехах; а она была невинный младенец. Она всем сердцем жалеет такого нетерпимого, резкого всезнайку, Щеглова: вечно мятущийся, ехидный, он бы и святому тоже действовал на нервы. Алена заступается за него; в ее присутствии ему удается спокойно проявить себя.

«Жаль, что я не сказал ему, что он говорил умно и интересно...»

Женя почувствовал нечто вроде угрызения совести, еще в старом доме, накануне переезда, ни Дмитрий, ни Дюка, ни он сам не захотели слушать, отвернулись от Щеглова. Тот ушел понурый.

Присутствовал еще Любимов, он заговорил о Честности вообще, о Справедливости, существует теория, согласно которой честность и нечестность — наследственные факторы, но страхом наказания можно тех, кто предрасположен к нечестности, удержать от преступления: для этого необходимо ужесточить наказание, и всем без исключения проявлять бдительность...

— Чушь! — возразил Юра. — Честность, Доброта, Жертвенность — откуда все это возьмется, если каждый из нас хотя бы чуточку не оставит в себе веры в Бога, в загробную жизнь, в извечную справедливость воздаяния? Вера в Бога начинается с веры в волшебные сказки, в волшебников, в чудеса, в Бабу Ягу. Кто всерьез не верил в детстве, что старичок или старушка, попросившие помочь перейти улицу, могут оказаться волшебниками, которые способны обратить тебя в жабу или дать в подарок волшебную палочку, — тот никогда не пошевельнет пальцем, чтобы выручить другого человека из беды, — это в лучшем случае. Думаю, все палачи и мародеры, убийцы любых масштабов недополучили с детства веры в волшебное, не страшились и не радовались за Красную Шапочку, за братца с сестрицей в плену у Бабы Яги, и не удивлялись ничему Таинственному. Их, бедных, не приобщил никто.

Умный-то он умный... Но все, что его увлекает, питает его восторженность, — с точки зрения здравомыслящей братвы, пустяки пустяковые. Дух товарищества, бригады, компании, когда всё легко, всё вместе, дружно, всё можно и доступно, — прекрасное ощущение. Однако, юные заблуждения вытесняются зрелым пониманием взрослой ответственности: человек, не желающий ради выгоды и благополучия своего потакать большинству и идущий своей дорогой, даже если он движется вразрез с массой, — заслуживает уважения.

Поздно вечером Женя и Алена сидели вдвоем на кухне, пахнущей краской, пили чай с медом и вареньем.

— Мне так неприятно, что я заставила тебя столько ждать.

— Ну, что ты, Лёнушка, ты же не виновата. Она в милицию заявила?

— Нет.

— Почему?

— Боится, что они отомстят ей. Колечко с бриллиантиком ей совсем не жалко. Молодец Света... Но то, что она заикаться стала... не очень сильно, но говорит, говорит — и запнется. — Она поглядела за окно и покачала головой. — Среди бела дня. Кругом люди шли. На остановке вышла из автобуса, эти двое — за ней. Показали нож. Она говорит, у нее руки-ноги затряслись. Возьмите все, что хотите, только меня не трогайте... Кольцо не снималось с пальца. Посадили на скамейку. Один с ножом остался, другой ушел. «Пикнешь — зарежу». Мимо люди идут, а она сидит. Второй вернулся с кусочком мыла, с водой, намылил палец. Сняли кольцо и ушли.

— Представляю, в каком она состоянии... Но ты ничего не бойся: мы тебе бриллиантов дарить не будем. Хорошо?

Она улыбнулась, но лоб ее все еще хмурился. Она встала, взяла с плиты чайник, долила ему и себе в чашку кипятка не доверху, а потом налила заварки. Он посмотрел на ее спину, когда она отвернулась, от затылка вниз спускалась темная волна длинных волос, очень красиво, захотелось потрогать — но он удержался. Она села опять напротив него. Глаза ее ясные, он видел в них свое уменьшенное отражение, с вниманием смотрели на него.

— Женя... Ты не можешь поговорить с Людмилой и Гришей?.. Я готова принять их здесь... или давай начнем ходить туда к ним... Отчего вы разошлись?

Он поневоле прищурился и сжал зубы, напрягся, ощутив ноющую зубную боль — но не в зубе, а где-то в позвоночнике и в груди.

— Не вмешивайся, пожалуйста, Лёна.

— Ведь Зинаида Сергеевна огорчается из-за этого.

— Я знаю... Я из-за нее... тоже огорчаюсь, но... Не во мне причина. Эта гадина Косой!..

— Зачем ты такие слова?

— Извини. Я готов иметь с ним нормальные... родственные отношения, хоть он... Но не в этом дело. Какой бы он ни был, теперь никуда не денешься. Милка его жена, и... никуда не денешься...

— Они хорошо живут... Ты должен перебороть себя. Ради Зинаиды Сергеевны: она очень переживает.

— Спасибо, моя родная. Дело в том, что он не хочет. И то, что он не захотел помочь Щеглу, когда тот чуть не вешается... Но, повторяю, я на все готов закрыть глаза. Он не хочет сам...

— А ты все-таки постарайся.

— Хорошо — попробую, — мирно сказал он. — Но с одним условием. Согласна?

— Какое это условие?

— А скажи, что согласна. Я тебя слушаюсь — ты меня слушаешься. Все поровну, все по-братски. В среду устраиваю себе короткий день и...

— А, нет-нет. Я поняла. Нет, Женя. Сделай это для меня — я к нему привыкла.

— Ну, будь благоразумна. Они сейчас сгоряча возмущаются, а потом, когда утрясется немного, будут довольны. Пусть то пианино остается там. Послушайся меня, так лучше. Мне мои ребята выберут, они уже присмотрели в одном комиссионном, и помогут доставить... Знаешь, очень хорошая фирма... Я-то ни шута не разбираюсь...

— Я не знаю, как мне с мамой и папой. Они всерьез обидятся на нас.

— Не может быть, родная. Объясним. Они поймут.

— А в среду я хочу прийти очень поздно, если ты...

— Я тебе ни в чем не помеха. Это даже замечательно — ты придешь, а пианино уже установлено и настроено, и мы с сыном его опробуем. Походим по клавишам: черные и белые, только не горелые.

Она смутилась, застенчиво посмотрела на него. Ее милое смущение так шло ей, что он с трудом удержался, чтобы не выкинуть какую-нибудь шутку.

— Ребята предложили провести на крытый каток «Буревестника». Я с ними занималась раньше фигурным катанием. Сколько лет... Не знаю, как я поеду.

— Поедешь: ноги вспомнят.

— Мне так захотелось пойти, Женя.

— Чудесно.

— Правда? Потом я тебя тоже устрою.

— Ну, со мной лучше не связываться сейчас. Времени нет, и не предвидится. Я рад за тебя.

— Правда, ты не против? Я один раз схожу и больше не буду ходить, — решительно сказала она.

Он улыбнулся.

— Не говори глупостей. Если есть возможность ходить и если ты получишь удовольствие, отчего же не ходить?

Они пили чай с медом и вареньем. У них была одна ложка: чтобы не будить сына и бабушку, решили не доставать запакованную посуду.

— Ты хорошо облизал ложку?

— А что? — спросил Женя.

— Я не хочу клубничного варенья.

Он расхохотался от души громко, встал, наклонился над ней и поцеловал в то место на макушке, где волосы расходились в стороны. Она подняла лицо навстречу ему, и он поцеловал ее в нежные, сладкие губы.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100