Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава семнадцатая

— Кто тебя родил?.. — спросила Вика. — А ты кого родил?

— Тебя.

— Нет, мама... Ты Полю родил?.. А Поля кого родила? бабу Соню?.. Она старая — Поля, будет долго-долго жить, а потом будет под землей жить... Баба Соня будет долго-долго жить. И еще долго-долго жить. А потом будет под землей жить. Вот!

Он хотел спросить о себе, но увидев настороженный взгляд дочери, устремленный ему в лицо, вовремя промолчал. Головка работала у нее, вдумывалась, задавалась вопросами. Вообще, хорошая была головка. В неполные четыре года знала все буквы алфавита, все цвета и оттенки, умела считать. В четыре года и два месяца Вика сама сложила три плюс три равно шесть — начав пересчитывать, сколько у нее теперь пленок (диафильмов): три новых и три старых, вдруг обрадованно сказала ему: шесть. И когда они гуляли, рисовала на снегу щепочкой буквы. Могла нарисовать любую букву, он радостно наблюдал за ней. Ровные линии она еще плохо умела проводить и смешно ходила все время вокруг своей буквы; о обошла, повернувшись полностью на триста шестьдесят градусов.

«Я у тебя буду все дни жить», умиляя и надрывая ему сердце, она давала доказательства любви и привязанности. «А к маме? — А ну ее. Потом поеду... А потом будем вместе жить». — Она не спрашивала, она утверждала — но в голосе слышалось сомнение, вопрос как бы скрытый; она ждала подтверждения от него, а он отмалчивался, словно не слышал. Вика стряхивала уныние с себя и, казалось, через секунду напрочь забывала о своих тревогах — но через какое-то время, иногда во время укладывания на ночь, опять возвращалась к больному вопросу. Юра поражался ее изобретательности. Обе бабушки — Соня и Поля — на целый месяц, до нового прихода Вики, запасались воспоминаниями.

— Не трогай зеркало, — попросил Юра. — Можно порезаться, больно будет.

— А я его сломаю.

— Ну, и порежешься.

— Я его ногами растопчу.

— Ты ножки порежешь.

— А я его головой растопчу.

Однажды она днем захотела смотреть кино — получился полный конфуз.

— Выключи свет, — потребовала она. Он ей стал объяснять, что это не лампочка, это — дневной свет. — Выключи!.. — начала плакать: настырная, нервная, было в кого, и ненормальная ситуация добавляла ей капризности. Дома мама и другая бабушка небрежными словами, прямыми и окольными замечаниями пытались настроить ее против Юры: он чутко улавливал это, раздражался. По существу, посредством бедной Вики шла безжалостная война между двумя домами. — Выключи!.. — Не веря, что свет нельзя выключить, она думала, что опять ее хотят уговорить, обмануть. — Выключи... я хочу!.. Выключи!..

Юра, наконец, догадался, подошел к выключателю и повернул его — слабо загорелась лампочка, еле заметно против ярко освещенных окон. Он подождал, чтобы она заметила, и выключил лампочку.

— Вот видишь... Дневной свет идет не от выключателя — от неба, от солнышка...

— Да, правда, не выключается.

В начале февраля, в пятницу — в пять часов вечера они шли с Викой держась за руки, щурились на закатное солнце и улыбались бессмысленно — как дурачки, как все влюбленные. У них впереди были целые два дня и три ночи: только утром в понедельник он отведет ее в детский сад. Сейчас он все обыскал, когда забирал ее, не смог найти второй носок.

— Ну, не стреляться же из-за носка, дочь. А?.. Черт с ним, пошли.

— Не ругайся, так нехорошо говорить.

— Извини, не буду больше.

Они повернули на шоссе и замерли оба сразу вместе, остолбенели от невиданного раньше солнца. В направлении завода, левее шоссе, просматривались три трубы: одна толстая приземистая, одна длинная, а одна еще длиннее, из них поднимался то ли пар, то ли легкий дымок. И рядом с трубами в десятке метров от земли примостилось огромное, громаднейшее пятно. Размеры его были чудовищны, такого Юра еще не видел. Пятно было больше автобуса. Пятно, мало сказать красное — оно было красно-алое, непередаваемого цвета. И эта громадина, этот словно приклеенный к застывшему небу кусок пурпурной материи, кем-то обрезанный по краям гигантскими ножницами, непрерывно двигался на бледно-коричневом фоне, перемещался, подталкиваемый невидимой силой. А выше, над ним, небо было прозрачное, белесое, голубое, еще выше синее, и совсем высоко была темень.

Он посмотрел на Вику с любопытством, ожидая ее реакции.

— Почему такая молодая тетя несет такой тяжелый груз? — Она смотрела на женщину лет сорока, та несла в руке фиолетовый чемодан. Необыкновенное солнце принято было как должное.

Она именно так и сказала — груз.

Он здесь же на улице подхватил ее на руки, смеясь, прижал к себе и крепко поцеловал. Она, ответив на поцелуй, тут же стала вырываться. Он поставил ее на землю.

Дома выяснилось, что у нее на одной ноге два носка: это она сама одевалась.

— Тот еще уход за ребенком. Зачем иметь детей таким... финтифлюшкам?.. — Софья Дмитриевна переодела Вику в чистое, которое постоянно находилось в этом доме и стиралось и гладилось к очередному приходу. — А худенькая какая. Если ты не будешь есть — ты не будешь расти.

— Ну, и пусть. Я не хочу быть жирной.

— Золотая рыбонька моя, — целуя, сказала Софья Дмитриевна.

— Не затаскивай ее по рукам, — резко произнес Юра. — Она же не собачонка!..

— Ненормальный обязательно должен проявить себя. — Софье Дмитриевне показалось, Вика нетерпеливо отвернулась и убежала от нее после его слов. Она хмуро посмотрела на сына. Неделю назад она приехала в тот дом, не дождавшись условленного дня: отвезла внучке фрукты, пирог. У Юли заимелся новый мужчина, при ее появлении спрятался в комнате у родственников. Юля сидела как на иголках, неприветливо, зло глядела на нее, не пригласила к чаю. А Вика не хотела ужинать без бабушки, раз двадцать спросила, хочет она есть. Софья Дмитриевна с сжатым ртом, гордо отвечала — нет. Вернувшись домой, она излила при Поле все проклятия и возмущения на голову Юли и той бабушки — при Юре воздержалась от подробностей. Он удивился перемене ее настроения, но его порадовало, что наконец-то она перестанет жалеть и хвалить Юлю назло ему. — Э-эх... Нет ума. Надо тебе было такое... А если разобраться, безобразие: она должна была, когда уходила, вернуть обручальное кольцо. Это я дала кольцо.

— Скажи ей...

— Она у меня не дождется! Но если есть совесть у нее, сама должна сообразить. Совесть... у нынешних финтифлюшек — совесть!.. Родить и наплевать и пойти дальше ложиться... Я хотела еще вам квартиру отдать... и душу бы отдала. И вот результат. Чашку чая мне пожалела.

— Не ходи туда, сколько раз я тебе говорил.

— Я не к ней хожу. У меня родная внучка!..

— Тогда не жалуйся.

— Я не жалуюсь. Сейчас нет хороших девушек. Все такие никчемные — как твоя бывшая жена. Суп сварить не могут... А если хочешь знать, то ты ба-альшой дурак: можно было с ней жить; нужно было ее воспитывать. Ради ребенка.

— Ну, да. Она сама кого хочешь воспитает. Мучиться?

— А как другие люди? Терпят ради детей.

— Другие пусть как хотят.

— А ты особенный... выродок. С малых лет выродок. У тебя не как у людей.

Он ей глазами показал на Вику: сердитой мимикой попросил замолчать.

— У тебя семь пятниц на неделе, — сказал он матери.

— Сегодня пятница, — подхватила Вика. — Да? пятница?

— Да, — сказал Юра.

— Пятница. Суббота. Воскресенье... вот сколько еще я буду дома.

Позднее вечером они сидели в большой комнате, рисовали.

Софья Дмитриевна смотрела телевизор, весело засмеялась. Юра заглянул к ней.

— Чего радуешься, бабка?

— Только что двое упали в воду, и я что-то не вижу, чтобы они вышли обратно.

Он тоже засмеялся и стал смотреть. Передавали спортивную программу соревнований по плаванию. Вика залезла на колени к бабушке, та, предвкушая удовольствие, словно в небеса воспарила душою: телевизор перестал для нее существовать.

Когда Юра уложил Вику спать и она уснула — его раскладушка тоже уже была постелена вдоль ее дивана, чтобы он ночью мог без промедления подниматься к ней — он в слабом освещении прошел по комнате, открыл книжный шкаф и стоял минут пятнадцать, рассматривал книги. Он хорошо помнил, когда и при каких обстоятельствах досталась ему каждая книга: они — как родные ему, роднее родных — как самые близкие и задушевные друзья. Многие любимые книги достали папа и мама, он просил их, они, когда могли, покупали. Папа — на работе. Мама находила знакомых продавцов, давала взятку; Юра сам не сумел бы. А вот на эти подписки на собрания сочинений он дежурил ночами, в мороз. Каждая книга как страничка дневника его жизни; настоящий дневник он так и не завел, только вот записные книжки — но для чего, спрашивается.

Он подошел к письменному столу, открыл ящики, вывалил наверх рукописи — отпечатанные на машинке и те, что еще не отпечатаны. Принялся перебирать, листать. Перечитывал по абзацу, по полстраницы. «Если я не способен поглядеть на все свои произведения со стороны, то за эти пять рассказов и повесть я ручаюсь. Я такие вещи, чьи-нибудь чужие, прочел бы запоем, с наслаждением — мастерские вещи... Эта пьеса. Эти стихи... под ними не стыдно подписаться собаке Эрмлеру... В чем дело? Так получилось — вся моя жизнь прошла среди бездарных дундуков... нет! не нужно на них злиться; они хорошие люди, они не виноваты. И на себя не нужно злиться... Вообще ни на кого не следует злиться: бывают трагедии, где никто не виноват».

Он завидовал людям девятнадцатого века.

«Ко мне ночью никто не прибежит, как это сделал Некрасов, прочитав «Бедные люди»: не мог дождаться утра. Читал весь вечер и полночи и ночью пришел на квартиру к Достоевскому. — Юра усмехнулся: возникла новая мысль. — Отчего же? Ко мне тоже придут, и наверняка ночью придут. Но, правда, цель у них будет чуть-чуть другая. Восторга не будет. Будет ордер, уставной скрупулезный план и хладнокровные действия».

Да, каждому свое.

Он убрал все со стола и запер ящики. Сердце тоскливо ныло: все пропадет. «Все будет уничтожено...» Сесть и завыть в голос — никто вокруг, ни единая душа не знала о его боли...

Вика спала тихо и мирно — как спят одни дети; взрослые, даже святые, не способны так естественно быть в мире с собой и с Природой. То, что она есть у него, примиряло его с жизнью — но при этом ущемляло почти что ежеминутным напоминанием о предательстве.

Он взял книгу и пошел на кухню. Налил себе чаю, поставил книгу перед собой. Несмотря на поздний час, хотелось еще немного времени спокойно почитать. Он сидел, пил чай, не глядя набирая ложечкой варенье, и читал примечания к письмам Лескова, этого вспыльчивого, угрюмого нелюдима, но в глубине честнейшего человека, неподражаемого мастера русского слова, считающего каждую копейку, недополученную от издателей.

Потом вернулся в комнату и лег на неудобную раскладушку. Вика неслышно спала рядом. Он ощущал ее присутствие каждым своим нервом, каждой частичкой тоскующей души. В эту минуту ему было счастливо и покойно. Он рассмеялся от счастья.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100