Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава восемнадцатая

Любовь Сергеевна к шестидесяти годам сильно подалась и физически и внешне — как-то сразу одрябла кожа, как бывает, сморщится надувной мешок, если выпустить из него воздух. Она страдала от одиночества, купив однокомнатную кооперативную квартиру, мечтала найти мужа. Дом ее помещался, к великому ужасу Зинаиды, недалеко от метро Сокольники по направлению к кинотеатру «Молот», в получасе езды от Кориных: малаховская родня и Матвей насмешничали ехидно. Григория она недолюбливала, для чего он употребил все старания, и поэтому к нему и Людмиле ездила редко; вся нагрузка ее посещений падала на Зинаиду и Женю и на Наталью, мать Володи и Бориса, — но к Наталье дорога была намного длиннее.

Несмотря на физические недуги, она резво передвигалась по городу, продолжала еще работать, стояла в очередях, доставая дефицитные товары и одаривая родственников, на словах проклиная их. Раньше, в коммунальной квартире, она враждовала с соседями, теперь же лишилась и этого развлечения: она очутилась в полном одиночестве. Отдельная прекрасная квартира не радовала ее, то есть она могла понимать, что это — радость, но при том раздражение, недовольство, злость в душе ее брали верх. Она, по-видимому, чрезмерно увлекалась снотворными — страшась бессонницы, ночных мыслей и угрызений совести. Ходила по врачам, доставала и пробовала новые и новые препараты, не умея и здесь соблюсти умеренность. Женя пытался передать ей опыт Антона Летова — Антон и Ксения теперь уже стали близкими приятелями. Тот специальным режимом питания, самовнушением из хилого и болезненного человека превратился в физически крепкого, с великолепной работоспособностью: пять часов в сутки младенчески отрешенного сна ему хватало. Никаких лекарств не требовалось. Женя не успел рассказать о йоговских áсанах — тетя Люба, недоступная для помощи, не стала слушать.

— Я как-нибудь получше твоего археолога разбираюсь — и тебя... Подумаешь, авторитет — археолог.

— Да не в том дело, кто он...

— Я — врач!.. Я медицинский работник и вращаюсь среди медицинских работников...

— Он — палеонтолог.

— Короче говоря... Он в медицине понимает, как свинья в апельсине! Он себе наделает такие болезни!.. ни один доктор ему не поможет. А ты мне советуешь. Мне не нужны советы! Курам на смех — известно, что в пожилом возрасте... да, мне скоро уже пятьдесят... семь... Да, да... нельзя нарушать баланс питания. Творог, мясо... не жареное, конечно, не наперченное, как некоторые обжираются, а отварное мясо, рыба — обязательно. Как это можно!.. не ест совсем мяса, и все в сыром виде. Хороши советы... Скажи ему, что он занимается самоубийством. Я бы могла понять — безграмотная баба, твоя мать... но ты, кандидат наук... Все сидишь над учебниками. Профессором хочешь стать?.. Ты обещал ко мне ходить раз в месяц — и где же ты?.. Я страдаю без человека. Ты думаешь, мне муж нужен — мужчина? мне друг нужен!.. Близкий человек. Я ездила к Лиде, они такие же, как были, скупердяи и дураки!.. Вот. Зубы. Видишь? Анатолий повредил мне зубы, когда я прокусила ему палец... Они расшатались. Один уже пришлось удалить. Тот еще тип!.. он ей изменяет! А она, старая дура, бегает как девчонка за ним, вдвоем с Фаей караулят его — тьфу! гадость... Мама умирала — они не бегали. Нам всем Бог отплатит за маму. Все мы сволочи!.. — Саша на коленях у отца смотрел на нее внимательно и настороженно. Она возбужденно подпрыгивала в кресле. — Я когда ночью начинаю вспоминать... я готова умереть! Вера жила девять лет, а я глупая была, ничего не понимала. Мне тогда было лет семь — на два года старше... я с нею так обращалась, что мне страшно. И все разъехались. Надя... Матвей... Другие семьи как семьи, а наша семейка... мы — проклятые люди! Отец умер, твой дед — ты помнишь? — страшной смертью, зачах от голода. Ужас!.. А мы живем, как будто так и надо. Как будто мы будем жить вечно. Обеспечены, устроены — и не видим ничего вокруг. Тоже помрем. У меня когда-то на работе была врач, о, гораздо старше меня — она совсем старуха. Дмитриевская. Давно уже на пенсии. Соседи преследуют ее. Негодяи! из-за комнаты, наверное. Она, конечно, со странностями — но она нормальный человек. Не живет дома, боится войти туда. Как только войдет — они ее спровадят в сумасшедший дом. Однажды они хотели вызвать машину скорой помощи. Дмитриевская вынуждена прятаться. За пенсией ходит на почту, получает пятьдесят пять рублей, пятнадцать рублей платит за угол. На остальное живет. Одно время ночевала на вокзалах. Оглянитесь вокруг!.. в городе много таких несчастных... Я должна умереть на ногах: мне не на кого рассчитывать. Я — одна, и я счастливый человек, что у меня никого нет!

— Уходи, — крикнул Саша и отвернулся от нее, прижался лицом к груди отца. — Не люблю ее. Она кричит.

Женя рассмеялся.

— Что ты, Сашок? Бабушка Люба добрая. Просто она так разговаривает... Вы его, кажется, напугали. Не надо так расстраиваться.

— О чем ты говоришь! Дмитриевская ночевала у меня две ночи. На третий день я сказала: хватит, нá деньги, сколько хочешь, и уходи — я не могу. Я и так не сплю. А она шумит, крутится. Чужой человек в комнате... Она та-акая обидчивая. Ты бы видел ее: оборванная, в таком пальто, что только за это может забрать милиция. Я хотела отдать ей мое старое пальто, вполне приличное, так она гордая — не взяла!.. Еле уговорила одеть боты — она же ходила с мокрыми ногами, башмаки все истоптанные, худые... Соседка по лестничной клетке — увидела ее... Мне она всегда говорит: как вы молодо выглядите, какой у вас цвет лица — вам можно дать пятьдесят лет, не больше... Никто не дает мне моего возраста; когда я одеваю серьги, мою шубу — все удивляются... Да! она увидела Дмитриевскую и говорит — потом, конечно, Дмитриевская не слышала — какая старуха, говорит, ей не меньше ста лет: как она ходит на своих на ногах? удивительно. Ты бы видел — от ее вида можно испугаться насмерть!.. Мне нужен спутник жизни — кому я оставлю квартиру? Матвею? не дождется!.. Мне нужен близкий человек. Мои бывшие соседи от зависти получили бы инфаркт, если бы посмотрели, какая у меня квартира. Игрушка! Одно удовольствие. Я сделала на тебя завещание у нотариуса. Только на тебя одного. На всякий случай. Знай это.

— Да зачем! Мне не нужно...

— Как то есть не нужно!.. Чтобы пропало? О чем ты говоришь?.. Твоя глупая мать, из-за нее умерла бабушка — она бы все равно умерла... но она виновата в ее смерти — я не хочу ее знать. Но ты — единственный честный человек из всей нашей родни, кому я хочу все оставить. Ты...

— Тетя Люба, не надо мне.

— Ты не будь дураком.

Она продолжала говорить без остановки, с дичайшими цепочками ассоциаций и с бесконечными отступлениями, буксуя на месте; подпрыгивала в кресле, мутный взгляд ее направлен был вовнутрь.

Женя сидел, подавленный ее напором. Угнетала ответственность, уже как бы целиком вместе с завещанием втесняемая ему — за все ее нездоровые переживания; на него наваливался тот искаженный образ действительности, от которого он был и хотел быть далеко.

Она быстро вскочила, так что Саша вздрогнул, подбежала к окну и задернула штору, прикрывая щели, откуда, показалось ей, на нее дуло. Вернулась медленно, со вздохами держась за сердце, осторожно опустилась в кресло, обнаружив неожиданную расчетливость в движениях. При всем сочувствии, Женя удивленно и с некоторой подозрительностью наблюдал это ее бессилие при столь мизерном напряжении, оно не вязалось с ее энергией: молодому человеку, полному сил, ничего не делается от сквозняков, открытых форточек, ледяного питья и многократных перегрузок.

Тетя Люба заговорила с Сашей, улыбаясь заискивающе и покровительственно, на детском лепечущем языке — он никогда не знал такого. Показав ей язык, он спрыгнул с коленей отца и убежал. Женя успел наградить его легким шлепком. Тетя Люба показала лошадиные зубы, засмеялась.

— Был с ним в цирке. Посмотрели первое отделение и — полнейшее крушение моих надежд. Не захотел остаться. В первом отделении был Попов, а во втором должен был выступать Карандаш.

— Да? он еще жив? О...

— Да, я так хотел его увидеть. Наверное, лет пятнадцать не был в цирке. Да нет — лет двадцать пять. Может, с вами и был тогда в последний раз.

— А я не помню. Я водила тебя в цирк?

— Меня и Милку.

— Людмила как Фая. А Фая как Людмила. Никакого понимания... и этот ее муж...

— Саша после первого отделения...

— Он такой противный тип. Когда я его вижу — я вспоминаю все мои плохие сны. А они у меня такие страшные, что могу только пожелать моим бывшим негодяям-соседям!.. — Ее уже нельзя было остановить.

Попытка Жени отвлечь ее из привычного круга свежими событиями не дала результата. Он целый час, слушая ее, готовился рассказать о цирке и воспользовался случаем вставить слово. Саша, показав на гимнастку, спросил: «Пап, где у тети платье?» И в антракте не помогли никакие уговоры — «Пойдем домой... Не хочу лошадей... Не хочу Карандаша... Олег Попов плохой... Домой». Так и ушли.

Тетя Люба вернулась к теме зубов, как они расшатались. А потом — какой у нее возраст, цвет лица.

Он сидел, как на иголках.

«Бедный я бедный, меня сегодня приговорили. Бабушка часто повторяла: по радио одно и то же — как Любины разговоры...»

Он бы мог воспользоваться своей привилегией и заняться чем-нибудь, тогда бы она ушла; но он не мог сейчас ничем заниматься. Алена уже четыре часа находилась в роддоме, ничего он не знал, мама предложила свои услуги, но он отпустил ее на работу. Обещала прийти Ксюша, жена Антона. Саша поправлялся после простуды, и его нельзя было отвести к ней. Женя ждал дочку; нравилось имя Люба, но он отлично понимал, что если так назвать, тетя Люба просто-таки переселится к ним, впрочем, терять уже было нечего.

Зинаида Сергеевна рассказывала ему, что перед войной, когда они жили в Томилино, Любовь Сергеевна прибежала к ней, рыдая истерично:

— Доктор сказал, что я не буду иметь детей!..

— Мне ее жалко, больно... Но выносить ее невозможно, — говорила Зинаида Сергеевна.

«Все-таки наибольшее счастье мы приносим близкому человеку, покорно думал Женя, — и этого не понимает моя дорогая тетя Люба, а я должен запомнить накрепко, — тогда, когда мы не делаем, а не тогда, когда делаем. Многое сделанное — искренне и с большой затратой труда — перечеркивается одним-единственным недобрым словом, одной, пусть даже внешней и не от сердца идущей, грубой интонацией.

«Живой пример... Глупо думать, что жизненные проявления, поведение человека, государственный порядок имеют в своей основе строгую логику и разумный вывод, и так же глупо думать, что все происходит совершенно хаотично, без какой-либо логики...

«Уйти мне надо. На нее Сашу оставить нельзя... он не останется».

Он встал и прошелся по комнате, нетерпеливо посмотрел на часы.

Он ходил и не слушал ее. Она говорила.

— Папа, можно мне яблоко?

— Возьми. — Женя посмотрел, какую он выстроил крепость из складных книжек — с высокими стенами и длинным извилистым входом.

— Это дом. Я в нем живу. Давай вместе жить.

— Давай... Но я если войду — разрушу... мне не войти.

— Ты будешь дядя Степа... Гулливер. Перешагивай через стену... Гулливер может перешагнуть через стену, да?.. И стой на одной ноге. А я полезу через ворота. Ты стой. — Саша на четвереньках выполз из крепости по изогнутому коридору, свалив кусок стены, снова поставил книжки и при этом ногой опять опрокинул кусок стены позади себя. Женя помог ему в ремонтной работе, он выполз «через ворота» и побежал на кухню за яблоком. — Ты меня жди. Тебе нельзя уходить: я запер ворота.

— На одной ноге долго ждать трудно.

— А ты недолго... — Позвонили в дверь. Саша суматошно вбежал в комнату, посмотрел на папу возбужденно и весело. — Стой, не выходи. Закрыто... Ты никак не выйдешь!.. Я тебя запер. — Он закатился смехом, чуть с хрипотцой, естественно и так заразительно, что Женя еле удержался.

— Выпускай меня, Сашок. Отворяй свои ворота. Надо открыть дверь.

— Ну, так и быть, — по-деловому решительно и важно он подошел и повернул воображаемый ключ, — всё! Открыто...

— Ну, спасибо. — Женя радостно устремился к входной двери.

— Заждался? — спросила Ксения. — Мне Антон позвонил, что тоже подъедет, мы вдвоем... Привет, ты чего болеешь? Иди поцелуемся.

— Ну, уж нет! Нашла девчонку.

— Действительно... мужчина руку пожимает. — Антон протянул свою руку, и Саша подошел и пожал ее.

— Дядя Антон, ты мне нарисуешь динозавра?

— Ого, какие познания. — Любовь Сергеевна воспряла духом, увидев новых слушателей, почувствовала прилив свежих сил.

— Мы с папой уйдем, так?.. навестим маму. А потом нарисую тебе обязательно. Прямо с натуры.

— Это как?

— Мы собрали целиком в полный рост... нам крупно повезло...

— С натуры — это в полный рост?

— Нет, не только. Это значит, смотришь на него и срисовываешь.

— Ну-у?.. Он как верблюд? Как слон?

— Он такой большой, что может взять слона в передние лапы и подбросить. Он как девятиэтажный дом.

— Не морочь ребенку голову.

— Почему, Ксюша? Никто не морочит. Зауропод в длину достигает свыше двадцати пяти метров, и костяк его, только костяк, весит несколько десятков тонн — тридцать, сорок. Помножь на два — сто тонн!.. Я из всей нашей мелкоты воспитаю себе смену.

— Еще одна несчастная будет женщина. Погляди, на кого ты похож.

— Я видела такое лицо у человека, — вступила Любовь Сергеевна, — которому вспыхнул спирт... Я — медицинский работник... врач... Такая же красная, нежная кожица... У вас?..

— Да, да, — с улыбкой произнес Антон. — У меня тоже дело было со спиртом.

— Болтун. Он восемь месяцев провел в Гоби, в Долине Бесов.

— Гоби — это?..

— Пустыня в Монголии.

— Какая у вас приятная жена, — проникновенно сказала Любовь Сергеевна.

— Воспоминание об этом, знаете, здорово утешает во время песчаных бурь. Вас никогда не брала в плен песчаная буря дня на два, на три хотя бы?

— Ты со мной? — спросил Женя. — Мы вернемся часа через два... как получится. Саша, слушайся тетю Ксюшу. Хорошо? Ему скоро спать. Тетя Люба...

— Я буду ждать тебя, — твердо объявила Любовь Сергеевна.

Он посмотрел с сожалением на Ксюшу и повернулся к выходу.

— Идем? — сказал он Антону.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100