Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава девятнадцатая

У него была самая счастливая пора, он достиг всего, чего может желать человек, всестороннего и полного благополучия, и он еще находился на подъеме, еще не пройдена была вершина, за которой уже ничего нет, кроме унылого спуска — и на горе спуск всегда тяжелее карабканья наверх — или однообразной скуки вкушения достижений: для деятельной натуры до смерти нет покоя, он для нее страшнее смерти. Уравновешенный и спокойный — и деятельный: он знал людей. Умел молчать основательно, неколебимо — как молчал когда-то дядя Илья, положив перед собою будто свинцом налитые крепкие руки, — ни сдвинуть с места, ни заставить разжать рот не способна была никакая сила, и это убеждало людей, порой, решительнее многословных доказательств. Когда нужно, он умел говорить без смущения, без нервозных дерганий, в спокойной манере — умел говорить; об этом рассказывала с гордостью Алена. И Зинаида и близкие родственники удивлялись, но верили, что в другой обстановке, на совещаниях, он может меняться, — они его привыкли видеть молчальником.

Защита кандидатской диссертации прошла у него гладко, без неожиданностей. Оппоненты из другого института, в свое время убедившие министерство в необходимости закупки лицензии на производство роботов, аналогичных созданным ОКБ, в котором работал Женя, — не чинили ему препятствий: Женя сумел сохранить с ними нормальные отношения, несмотря на борьбу. Они победили, он смирился, но все-таки результаты многолетнего труда людей, начавших задолго до его появления в отделе, он сохранил, продолжив работы в этом направлении под прикрытием плановой тематики. Он обладал талантом руководителя и умом настоящего ученого; с сотрудниками, а среди них имелись более опытные, чем он, — совершенствуя свое детище, самонастраивающуюся систему, они сумели оставаться на уровне завтрашнего дня по мировым стандартам; как они и предполагали, закупленная лицензия быстро стала вчерашним днем.

После защиты он почти без перерыва принялся за подготовку докторской диссертации. В карьере все у него сложилось великолепно.

Дочь Люба положила ему в портфель накануне вечером куклу и плюшевого медвежонка, чтобы они помогали ему на работе.

Два начальника лабораторий два часа сидели у него в кабинете, теперь, когда головоломка закончилась, Женя встал из-за стола и прошелся разминаясь. Они сразу ушли: все это время они маялись без курева. Он улыбнулся, вспомнив игрушки, хотел достать их, но помешала солидная, крупная дама.

— Женя, завтра с утра можно собрать профсоюзное собрание?

— А что такое? — Он весело посмотрел на нее.

— Нужно подтвердить ударников коммунистического труда и выдвинуть новых. У нас пятнадцать человек новых.

— А может, на ту неделю отложим?

— Что вы? Местком требует уже сегодня.

— Ну, все равно опоздали?.. Не вовремя: я завтра должен быть в министерстве. И Кошелев в командировке... целая бригада. И с Лутченко я договорился, на завтра отсылаю его во Фрязино... Никого не будет.

— Им тоже надо отдавать куда-то эти сведения. В партбюро... в райком.

— Ладно. Тогда оповещайте всех. Сегодня в семнадцать ноль-ноль.

— Хорошо, Женя.

— Евгений Александрович!.. Вас просят быстро к главному инженеру! Я звоню-звоню...

— Нет. У меня все в порядке. — Он прикоснулся к телефонной трубке.

— Пойдемте. Вас ждут. — Девушка обогнала крупную даму, профорга, и выскользнула в дверь, а та неповоротливо топталась, словно мешая сама себе уйти, и Женя задержался поневоле, пропуская ее вперед. Когда он вошел в зал, девушка пролетела его уже более чем наполовину, оглянулась, махнула Жене рукой и выпорхнула в коридор.

— Евгений Александрович. — Молодой человек в белом халате поднялся от стола с приборами. — Можно вас?

— А что такое?

— Вопрос один по работе. — Он делал диссертацию. Женя был его научным руководителем.

— Меня срочно вызвали к главному зачем-то. Когда освобожусь, я к вам подойду.

— Женя, когда мы сядем по статье?

— В конце дня... О, профсоюзное собрание — посидим перед ним.

— Ты позовешь меня?

— Заходи в полпятого. Ладно? Возьми английские журналы. — Все те, кто помнил его техником, затем инженером, называли его по имени, со многими он остался на ты.

Он пошел по длинному коридору, впереди был выход в стеклянный переход; секретарша уже почти достигла его. Женя, подстать своему радужному настроению, подумал, что может сделать рывок бегом, наперегонки — кто первый войдет в переход: у нее была приличная фора. «Ладно, пускай идет раньше, предупредит, что я сейчас буду». Он пошел обычной походкой, с удовольствием здороваясь со знакомыми, переполненный счастливыми впечатлениями, не замечая, как они проявляются во взгляде, в интонации и даже в том, как он кивает головой или пожимает руку.

Виктор Славин выскочил из бокового хода и бросился к нему.

— Привет туристу! — Он радостно улыбался. Женя поздоровался с ним доброжелательно. — Зимой на Северный полюс пойдем на лыжах? А? Обмажемся собачьим жиром, и прорвемся!.. Я сейчас ругался с деятелями: палаток приличных закупить не могут. В такой фирме, как наша, нет байдарок. — Он смеялся от души, ускользающим по-змеиному смехом. Никогда нельзя было знать, шутит он, или он ненормальный. — Правда, пошли на то лето по Карельским озерам на байдарках? Корин? Поголодаем, как на Урале... разве плохо вспоминать?

— Вспоминать хорошо. Голодать — не очень...

— Зато есть что вспомнить. Настоящий поход получился. Помнишь, как Ольга по грудь в воде шла?.. — Бодрячок был все тот же, рыжеватый и говорливый, незаменимый тенор в походе, рубаха-парень: он не изменился за одиннадцать лет, хотя внешне время, как и на всех, наложило на него свою печать.

Женя пошел дальше, какой-то гвоздь засел в мозгу, он не мог понять, какой.

Он испытывал огорчение из-за мамы, оттого что она огорчается, подолгу не видя сына Людмилы; та отдалилась от них — обиделась, или под влиянием мужа. Женя не любил Косого — возможно, она это чувствовала. Ему было досадно, и только; но мама, он знал, переживает глубоко, конфликт этот воспринимался ею немыслимо чудовищным. Он вспомнил, лет шесть назад Щеглов, неприятный, действующий на нервы, взывал к состраданию неустроенностью и болезнями. Новый родственник, новоиспеченный маньяк амбиции, не простил Жене, при случайной семейной встрече, короткого и безобидного разговора о возможной помощи приятелю; но чутье подсказывало Жене, что для Косого это всего лишь повод. Зачем ему нужен полный разрыв с ним — или с тещей — или со всеми бывшими приятелями разом — он не знал. Через несколько лет Щеглов, во многом уже успокоенный, сказал однажды с подавленным смешком, что в период сумасшедших метаний больше всех, как ни странно, помог ему Косой — незаинтересованностью и откровенной грубостью.

— Я злился, — рассказывал Щеглов. — Из кожи выпрыгивал от злобы, она меня отвлекала от главных мыслей... Мы Косого вытянули за уши. Он только благодаря мне закончил институт... благодаря мне и Юльке. Гад поганый. Зверев немного помогал...

Для Жени прозвучало новостью, что после отдаления Людмилы и Григория от него и мамы — Щеглов каким-то образом встречался с ними.

Непонятная заноза продолжала сидеть в памяти.

Нет, эта история ни при чем; он перестал напряженно вдумываться и внутренне опять улыбнулся, вспомнив об игрушках дочери. Он так еще и не достал их. Решил, что когда вернется, поставит на своем столе — или на подоконнике.

Он перешел по стеклянному переходу в другой корпус и на лифте поднялся в директорский этаж.

Войдя к главному инженеру — увидел его и двоих мужчин, он знал их, председателя и заместителя председателя — комиссии народного контроля: более месяца комиссия проверяла предприятие. Они сидели не у стола Еременко, главного инженера, а в другом конце кабинета, за столом совещаний, никто из них не занял председательское место, сидели в середине стола — Еременко и председатель комиссии с одной стороны, заместитель напротив них. Женя, когда пригласили его сесть, чтобы соблюсти равный счет, сел рядом с заместителем.

Только что он вошел — тут же разгадал секрет своей занозы: секретарша сказала ему вас просят к главному — вместо вас просит главный, удивление, мгновенно перебитое другой информацией, и было той потревожившей сознание занозой.

— Евгений Александрович, у товарищей имеются к вам вопросы.

— Пожалуйста.

Заместитель протянул ему лист бумаги.

— Вы бы не могли назвать темы, на которых заняты у вас поименованные здесь люди.

Язык сугубо канцелярский. Глядя на эту парочку здоровых и молодых мужиков, Женя уже раньше думал, какое нудное дело они себе выбрали — от них за версту веяло крючкотворством, въедливостью, конторской какой-то затхлостью, но в то же время жесткий, недобрый стержень словно бы осязаемо выпирал из них, проскребывая всех, к кому они приближались.

В эту минуту ему было не до эстетических притязаний. На листке он увидел фамилии сотрудников, которые — вне плановых заданий — занимались дальнейшим совершенствованием робота.

— Назвать темы?.. — Пока читал бумагу, спрашивал и опять читал, он выгадал немного времени. Он сел спокойно и удобно — разговор неожиданно оказался слишком серьезный и трудный. — На каких темах заняты эти люди?.. — Он размышлял, как лучше ответить — сказать им правду и объяснить, не поймут: кто-то предоставил им точные сведения; если они действуют в интересах конкурирующего института, они не захотят понять. О, они были очень важные шишки. — Может быть, я возьму... с собой и через полчаса пришлю вам?.. Напишу номера тем.

— А на память вы не помните? — спросил председатель, сверля его взглядом. Женя открыто и чистосердечно посмотрел ему в глаза. — Действительно так, и мы отметим в решении, что в вашем отделе наблюдается многотемье. Но своих людей вы должны помнить.

— Я их помню.

— Тогда назовите.

— Лучше, если я подниму рабочие программы и калькуляции.

— Мы вас не спрашиваем о калькуляциях. Нас интересует фактическая занятость людей.

— Извините, я не понял вашего вопроса.

— Хорошо, — не отводя сверлящего взгляда, сказал председатель, — я объясню вам. С одной стороны — министерство тратит огромные суммы инвалютных рублей, что должно дать определенный технический и экономический эффект, во всяком случае, прекратить дальнейшее разбазаривание народных средств...

— Если речь идет о самонастраивающихся системах, — сказал Женя, — не наша вина, что закуплена лицензия. Мы возражали против этого. У нас создана своя система. Отечественная. Лучше лицензионной. И безо всяких затрат валюты.

— Минуту. Вы, наконец, честно признались, что занимаетесь подпольной работой. Вы что-нибудь знали?

— Я? Разумеется, нет, — растерянно ответил Еременко.

— Я сказал, с одной стороны... А с другой стороны — объясните нам, при нынешней острой нехватке кадров... вы держите два десятка ненужных вам специалистов, которые могли бы в других отделах и лабораториях выполнять плановые работы. Почему, с какой целью вы скрываете факт наличия лишних людей?

— У меня не хватает людей.

— Вы оголяете ответственную государственную тематику, оттягивая силы на работы, не содержащиеся в плане. И говорите при этом, что не хватает.

— Да, не хватает. Если хотите, я вам объясню.

— Объясняйте. Для того мы здесь собрались, — произнес он вялым тоном, выражением и всем видом показывая, что ему отлично известно, что это неправда, и Жене тоже известно, — но дальше высказываться лень, спорить бесполезно пока что, так что валяйте, меня это не касается, я все равно ни одному вашему слову не верю.

Женя понимал, что вялость его обманчива; в нужный момент обнаружится жесткий стержень в приемах и во взгляде, в напористом внимании сведений.

Он должен был один противодействовать двум — или даже трем оппонентам, потому что Еременко, отлично обо всем осведомленный, на время также становился его противником, чтобы иметь возможность в случае необходимости встать в позу и сделать ему выговор в присутствии важных чиновников, сигнализируя: меры приняты. И, может быть, смягчить формулировки итогового документа, относящегося ко всему предприятию.

— Вы когда-нибудь занимались научной работой? — Женя твердо посмотрел в лицо председателю, сидящему напротив. Невозмутимое лицо, бесстрастное лицо человека, привыкшего всегда и везде видеть лишь, как перед ним робеют, смущаются и суетятся, — покрылось краской гнева и уязвленного самолюбия. «Правильно, подумал Женя. Я выбрал правильный путь. Теперь все зависит от него — не от меня: или он стушуется, или нагадит мне капитально; а может быть, я его переиграю». — Чтобы научному коллективу не остаться завтра голыми... Вы справедливо... выразили... беспокойство... о тематике. А я говорю: голыми, то есть остаться вовсе без тематики... Нужны научные идеи. Чтобы идеи появились, нужен багаж — сегодня. Но для того чтобы сегодня был задел, а завтра — идеи и тематика, беспокоиться надо вчера... Проводить работы, искать, экспериментировать. Можно поставить поисковую тему без обязательного выхода на год-полтора — выбросить тысяч сто, двести. А можно искать, так сказать, факультативно, без дополнительных затрат денег, без темы — выискивая резервы изнутри. Кто может утверждать, что это плохо? — Он выдержал паузу. — Хотите... я вам не калькуляции и не рабочие программы покажу. Дело вам покажу: результаты испытаний, протоколы — у нас все как положено. И сравним с техническими характеристиками зарубежной машины. Вы увидите...

— А все-таки списочек этот пометьте, кто на какой теме, — сбоку скрипуче произнес заместитель. — Вы подтверждаете, что они все на плановой работе работают?

— Подтверждаю. — Женя рассердился и в сердцах резким движением отдал ему назад злополучную бумагу. — Позвольте мне заявить совершенно ответственно, что нам удалось сделать большое дело. Важное, полезное. Надеюсь, что мой отдел станет специализированным только по системам. Тогда от нас заберут все многотемье — вы правильно отметили. Здесь мы получим громаднейший эффект, не говоря уж о том, что сэкономится валюта. Доказательства есть: пощупать можно; начальство — надеюсь — теперь нас поддержит... Хотите? — Он обращался к председателю, как бы тот ни был ему неприятен, но сейчас он настроил себя на любовь к нему; заместитель — пешка, флюгер, готовый повернуться по ветру, выдуваемому начальством, от него толку не могло быть. — Ваша поддержка была бы нелишняя. Помогите нам? Я вам все покажу.

— Если я вас правильно понял, вы в вашей работе уделяете наибольшее внимание... тому, что вам лично... больше нравится. К чему душа лежит. Что ж, это хорошо. Это было бы очень хорошо... А то, что не нравится, но есть в плане, это необязательно, так?

— Я этого не говорил. И не только не говорил... наш отдел ежегодно перевыполняет план.

— А люди-то у вас лишние. Они по плану не работают. А вы их расписали по плановым темам. И зарплату они получают. А не работают. Ну-ка, за год если посчитать, сколько денег выплатили за здорово живешь. Это знаете, как называется? — очковтирательство. Приписки. Да сдается мне, у вас они в особо крупных размерах. Вот как, дорогой товарищ. Приписки — да как бы не... преступление.

Женя хотел переглянуться с Еременко — но тот не смотрел на него.

— Значит, так... Это мы с вами как говорим, для протокола?

— Да как ни говорим, а в решение все одно войдет.

— Кто его знает, что вы напишете в решении. Воля ваша. Для всех людей, которые в вашем списке поименованы, не знаю, почему именно они вас заинтересовали, — я укажу номера тем. Все они, каждый сотрудник отдела, на какую тему записаны, по той теме работают... При необходимости перестановок, переоформляются калькуляции, и это отражено в документах: можно проверить... Если что-то делаем впрок, вне плана, — не для дома, для семьи — для дела, это делается в нерабочее время, на энтузиазме. Люди-то у нас, сами знаете, горят на работе. А поскольку вам уже известна наша радостная тайна относительно системы и все мы одинаково болеем за прогресс народного хозяйства и оборону страны, позвольте сделать окончательно резюме... Если предположить чудо и вообразить, что завтра мы получаем указание на разработку системы, — сколько времени понадобится, чтобы разработать макет, слепить макет, вылизать его, построить опытный образец? да на уровне мировых стандартов? да те фирмы, которые заняты этим, на месте не стоят, постоянно совершенствуя свои системы, нам их догонять — сколько? пять лет? восемь лет? десять?.. Давайте возьмем пять, хоть это утопия. Вы подсчитывали потери — подсчитайте теперь эти потери... Пять лет валюту надо платить. На производстве продолжается отсталая технология — сколько убытку? Считаете? А какой нужно коллектив бросить, чтобы в пять-то лет закончить — двадцать человек? или двести? тысячу?.. Зарплата, помещение, материалы. Все считаете? Если мыслить по-государственному ответственно — вы обязаны нашу деятельность одобрить и принять такое решение, чтобы помочь нам. Скажу откровенно, я очень надеюсь на вас: ваш авторитет, выше которого, наверное, нет для министерства, подтолкнул бы их. От специалистов они небрежно отмахиваются.

— Ну, что ж... Ну, что ж. А финансовая дисциплина — штука строгая.

— Конечно. Я знаю — и отношусь к ней с полным уважением..

— У нас иные... данные.

— Проверяйте. Зачем мне вас зря убеждать, когда можно взять в руки и пощупать?

— Ну, что ж. Спасибо. — Председатель повернулся к Еременко, и тот угодливо изогнул шею. — Можно отпустить товарища Корина. И попросить его пригласить вот этих пятерых человек. Как видите, мы не собираемся действовать за спиной у вас.

Женя улыбнулся и молча кивнул головой. На такую реплику лучше было промолчать, чтобы нечаянно не испортить минимальный успех, достигнутый в конце разговора.

— До свиданья. — Он вышел из кабинета. «Главное, он отказался от намерения засадить меня за решетку да еще с конфискацией имущества... Хорош Еременко, впервые мне приходит в голову, какой гусь, он не только встанет в позу, чтобы разыграть якобы выговор, но всерьез поможет утопить, если заподозрит во мне конкурента. Надо иметь в виду».

Вечером Любаша, услышав, как он открывает замок, прибежала его встречать к дверям. Алена и Саша занимались музыкой.

— Папа пришел!..

— Осторожно, Любушка. Дай я сниму мокрый плащ... одену тапки. Так. Как ты здесь поживаешь?

— Хорошо.

— Бабушке помогала?

— Да, я мыла посуду, а она меня держала... на ручках. А Василиса и медведь Миша с тобой пришли? Они работали?

— Пришли, дочь. Сейчас мы их достанем. Они со мной хорошо поработали. Так хорошо, так устали и проголодались, что за обедом Василиса попросила добавочную порцию компота, а Миша еще котлету куриную с картошкой съел — это помимо обеда.

— Ну, да?!.. — Она смотрела на него широко открытыми глазами, ловила каждое слово. — Котлету съел!.. — Она всплеснула руками и, не в силах одна пережить такую новость, побежала на кухню к бабушке, еще из комнаты крича ей, не успела добежать, бросилась обратно к нему. — А он как ее ел?

— Тише, тише, Любушка. Ты поскользнешься. Ел ртом. Как ты и я. Быстро ел. Я ему кусок подносил, он ротик свой открывал... и ам! — Женя схватил ее на руки. Она засмеялась, обняла его, но тут же отстранилась и стала выяснять подробности.

Прибежал из большой комнаты Саша, обнял его за шею и сел на другое колено.

— Я на минуту. — Они поцеловались.

— Как в школе? Не надоело еще?

Сын два месяца учился в первом классе. Он стал рассказывать свои школьные новости. Любаша задавала вопросы, то, что куклы работали, было ей понятно, но как они ели, она никак не могла вообразить.

— Устал? — спросила Алена.

— Нет. Ничего.

— Мы минут двадцать еще позанимаемся. Хорошо?

Женя поднялся, держа детей на руках, и четыре головы сблизились. Он чувствовал чувствами детей, для них эти общие поцелуи были игра, развлечение. Дневные неприятности он постарался отодвинуть от себя.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100