Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава двадцатая

Юра принадлежал к тем людям, которые, если переживают за кого-то, очень любят и желают ему добра, а у того почему-либо не получается, то ли по стечению обстоятельств, то ли он не так все делает, как надо, — такие люди начинают сначала волноваться, затем раздражаться, выходят из себя, и внешне их поведение часто выглядит скорее как недоброе, злое отношение, чем как любовь и желание добра, а порой они и внутренне начинают забывать, из-за чего злятся, и злость делается основным чувством.

Он с грустью и с завистью смотрел на ровные отношения, не выходящие за пределы разумного, Жени и Алены, его брата Володи и Катюши, эта вообще глядела на мужа как на божество; Антона, симпатичного очкарика, отрешенного йога, замечательно милого певца под гитару, и Ксюши, такой же симпатичной, с чуть ироничною насмешкой, плохо скрывающей незыблемую преданность. Приятно было наблюдать, и слегка щемило сердце, но хорошо, светло делалось, оттого что неповсеместны, необязательны на белом свете дикость и скотство, устраиваемые людьми при всех их познаниях и идеях; он не задумывался, зачем ему так радостно: воскресала надежда на будущее.

С болью вспомнил он, они ехали в вагоне метро, он ей сказал: садись. Она возразила ему: ты садись. Усталый после рабочей смены, ноги затекли, он взорвался — «Говорят тебе, садись!..» И совсем зло, враждебно — делая доброе дело — бросил раздраженно: «Тупость какая!.. Говорят ей — она не слушает!..»

Лишь позднее он осознал причины своего поведения. Изначально возникло желание проявить заботу; затем — недовольство возражением; неумение спокойно и послушно принять возражение; он устал, он отдает то, что нужно ему самому, по-видимому, этот мотив подсознательно присутствовал всегда, — а она еще спорит и действует ему на нервы, и поскольку он раздражается оттого что отдает, он выплескивает раздражение — на нее.

Рассказать сейчас им этот бред, засмеют. Но тем острее зудело желание рассказать. Седьмого ноября днем он зашел к Кориным и попал неожиданно на бал. Зинаида Сергеевна с детьми уехала к родственникам. Здесь собралась веселая компания: пришел еще и старший брат Володи Борис с женой — на пару часов, сообщил он не без бахвальства, вечером они приглашены к директору ТАСС. Услышав многоголосье, увидев такое количество людей, Юра остановился в дверях, но Алена и Женя приветливо встретили его, потянули в дом — он остался.

Вначале он затравленно и смущенно осматривался, корежило от неловкости. Постепенно он успокоился: никто не обращал на него внимания. Смущение прошло, ему захотелось тоже говорить, отстаивать свою точку зрения — неважно о чем.

Антон спел несколько песен.

Из кухни пришли Алена и Ксюша и попросили его не петь, пока они не освободятся, чтобы слушать вместе со всеми.

— Вы очень хорошо устроились, дорогие гости, — заметила Ксюша.

— Мы тоже хотим слушать, — сказала Алена.

— Приказ принят, все понял. Концерт временно откладывается. Не понимаю, почему возмущается жена. Я тебе дома могу петь сутки напролет.

— Чудик ты мой... Дома я вижу только твой затылок, тебя не оттащишь от стола. А когда тебя нет за столом — это значит, что ты уехал в пустыню Гоби к любимым твоим динозаврам.

— Хорошо, родная. Хорошо. Спокойно готовьте салаты, по возможности чисто овощные. Мы здесь поговорим о соленых озерах, костях, ящиках и гипсе. Для вас не потеря. — Он поправил очки, так, будто ему совсем не нужно их поправлять, — как в кино, Юра не в первый раз наблюдал такой заученный жест у очкариков.

— Михаил Андреевич Комаров, — сказал Володя, — все свои деньги пожертвовал на строительство кардиологического центра. Шестьсот тысяч рублей. Все до копейки собрал и отдал.

— Новыми? — спросил Антон.

— Я про старые не помню уже давным-давно.

— Сумма будь здоров... Великий мужик.

— Ему не нужны деньги. Он не пьет, не курит.

— Совсем как я, — заметил Антон. — Только у меня нет шестисот тысяч.

— Я думаю, — сказал Борис, — если бы они были у тебя, ты их оставил бы себе.

— Ну, уж ты-то точно, — возразил Антон. — А меня так быстро не списывай в Гобсеки. О, Борис Михайлович, судить о людях по себе — опасное заблуждение.

— Но это глупость, — сказал Борис. — Получается блаженство какое-то... юродство. Что у него, родных нет? Если ему самому не нужно, не жаль, что он своим трудом заработал...

— Представь себе! — бывают другие люди, у которых другие интересы! — Володя непонятно едко и запальчиво произнес, и тут же отвернулся, отошел к окну.

— Инна, ты слышала? Ха-ха... Ха... — Борис растерянно посмотрел на брата.

— Боря, поменьше апломба, — произнес Антон.

После этих слов Борис сжал рот, нахмурился, и лицо у него сделалось неприступное.

— Борис всего лишь сказал, что глупо бросать средства в бездонную бочку, все равно бесполезно. Он прав — и нечего нападать на него! Ну, наплюй на них, бедненький, тебя обидели, — Инна рассмеялась, в шутку, а отчасти всерьез гладя его по голове: — не расстраивайся. Они просто вредные мальчишки оба. Недоразвитые.

— Вот этот Антон, — с злой улыбкой сказал Борис, — такая тщедушная глиста была, соплей перешибешь! И теперь он мне колет под ребро.

— Извиняюсь. Всё. Прошу прощения, если обидел. — Антон сложил молитвенно руки. — Я не хотел, видит Бог. Боря, не серчай на меня.

— Глупец! — воскликнул Борис уже вполне доброжелательно. — Разве твои динозавры и ихтиозавры, эти дуры каланчовые, вымерли для того только, чтобы ты свихнулся, собирая их громадные кости, и совсем потерял представление о действительности!.. Мой брат с детства повернутый. Но у тебя всегда наблюдалось присутствие мозгов под волосяным покрытием. Ты же пойми, оглянись вокруг: кто так делает? Никто. Конечно, он сумасшедший, если он так делает, а никто не делает. Непонятно, за что он академик и дважды Герой Соцтруда. Это прямо-таки за пределами понимания!.. — Сначала он говорил с юмором, и Жене проглянулся в постарелых чертах давний-давний Борис, бойкий, неутомимый весельчак; но по мере того как он говорил, все отчетливее проступали в голосе веские интонации, непререкаемо авторитетные, солидные, — вытесняя легкий задор. — А взять тебя с твоими динозаврами. Ну, чего ты ездишь? чего ищешь?

— Редкое терпение у Ксюши, — поддержала Инна. — Не всякая женщина станет терпеть такую жизнь. По полгода ежегодно... что есть муж, что нет его.

— Скажи ей — она тебя расцелует, — посоветовал Антон.

— Это эгоизм, — сказала Инна. — Только о себе думать...

— При чем тут эгоизм? Это — моя работа.

— Брось, пожалуйста, — сказал Борис. — Как будто не можешь в Москве найти нормальную работу.

— Эгоизм, — повторила Инна.

Антон рассмеялся весело, прерывая — будто отрепетированный — их дуэт.

— Ну, вы и спелись парочка... Чудеса. Хватать и локтями расталкивать — это не эгоизм?

— Эх, ты, — произнес Борис, — ты ничего не понял.

— По отношению к собственной семье ты огромный эгоист. Ты думаешь, — спросила Инна, — что если удастся сделать научное открытие и ты осчастливишь человечество, тем самым уже и семье принес счастье? выполнил свой долг? Вот что я называю эгоизмом!.. Себя сколько угодно можешь в гроб вгонять и подвергать лишениям — но твои дети почему должны терпеть лишения? Ты занимаешься обманом: тебе нравится — ты делаешь — и получается, что ублажаешь себя. О семье не заботишься.

— Да-а... знаете, братцы, что вы мне напомнили? Одна девица знакомая откровенничала: «Чтобы любить — надо, чтобы было, за что. Я не могу так любить...» Я с удовольствием вспоминаю рассуждение, как ни странно, тоже еще одной дамочки — классно оправдывала свое рвачество и свою всеядность. Знаете, как?.. «Это, говорила она, надо себя совсем не уважать, чтобы не иметь комфорта и всех жизненных нормальных условий и льгот...» То есть чувством собственного уважения... Кто какую теорию себе выдумывает. Можно, конечно, быть жуликом, потому что все так делают, так нормально, и считать себя при этом, искренне считать себя честным, порядочным человеком — если хорошую теорию придумать. Но все-таки, я думаю, нельзя свою собственную низость оправдывать подлостями других.

Борис усмехаясь переглянулся с женой.

— Какая же низость — найти работу в Москве, упорядочить свою жизнь, и семье отдать то внимание, — важно заключил он, — какого она лишена?

— Да нет, я вообще... — расслабляясь, вяло произнес Антон и заученным жестом поправил очки.

— После Чехословакии меня уже ничем не удивишь, — сказал Борис. — Порядочность, непорядочность — пустые слова! Четыре года прошло, будто двадцать четыре... мы все помним обещания, еще в ушах звучат... а всё перекрутили наоборот.

— Против лома нет приема, — сказал Юра.

Все засмеялись и посмотрели на него.

Антон, оживляясь, сделал энергичное движение головой, выпрямился сидя на диване.

— Володька до сих пор в растерянности. С одной стороны — историческая перспектива, государство; с другой — вернее, другим концом вдараяет по нам самим, по народу. Мы частица его — тех, кто пашет за станком и на тракторе, и стоит у пивной по утрам и вечерам после смены, — произнес он насмешливо и радостно, и посмотрел на Володю. — Отдать — значит, ослабить государство. Подавить — мало толку: подавление всегда временно. Нас самих надольше задавит... Что было делать?

— Нелепость, — произнес Борис. — Нелепость.

— История, по словам Герцена, развивается рядом нелепостей. — Володя повернул к ним серьезное лицо. — Еще неизвестно... я почти полностью уверен, что мы не созрели для свободы. То что получилось — возможно, наилучший выход. Все иное было бы хуже и хуже!.. Никто не убит, не обделен: вторжение закончилось мирно. А историческая перспектива... потом будут историки оценивать, не мы, — какая могла бы народиться перспектива. Хотим мы или не хотим — мы материал, на котором, и посредством которого, совершается исторический ход. Наша трагедия в том, что мы попали в период неустойчивый, не... совершенный. Но, согласитесь, далеко не самый худший, какой бывал в прошлом или еще, может быть, будет... За все надо платить: на этом свете ничто не дается даром. Плата разная — деньги, плохое настроение, здоровье, в некоторых случаях потеря близких, или дорогих вещей, не в смысле стоимости. Что касается социальных изменений, связанных тесно с политическими, — за их прогресс нужно платить кровью. А хотите ли вы, уважаемые мои буржуи, чтобы началась свалка, анархия — ад земной?

— Я хочу, — сказал Юра, и смутился. — Но я псих.

— А другие? — спросил Володя.

— Вряд ли. Да и мне, наверное, теперь уже не понравится.

— Есть в этом доме Герцен? Я вам зачту кратенько тезисы, — с улыбкой предложил Володя, — из главы об Оуэне.

— Ой, не надо, — сказала Инна. — Боря, нам пора уходить.

— Нет, нет, это интересно, — сказала Катюша.

— Никто не читал «Былое и думы». Только слышали. И проходили в школе. Чудаки, — сказал Володя. — Вы не представляете... увлекательно, как Стивенсон. О глубине мысли не стану говорить — знаю, это отпугнет: связывается со скукой. Вот как повернули сознание. Если в школьной программе хвалят — значит, муть: можно уважать, но издали. Спасибо, что хотя бы, так сказать, платоническое чувство к Герцену сохранилось.

— Я всегда знал, что он великий художник, — заметил Юра, — именно мастер слова.

Они остались вчетвером — Юра, Володя, Антон и Катюша. Женя пошел проводить Бориса и Инну. Когда эти двое супругов спустились вниз, она сказала:

— Твой братец удивительно узкий человек. И этот Антон...

— Да, они неделовые. Непутевые... Но гордятся, что настоящие якобы творческие личности.

— Конечно, они не какие-то грузчики. Но ни тот, ни другой не производят впечатление очень уж умных людей или сколько-нибудь серьезных ученых — историка или... палеонтолога.

— Да. Да, — с важностью подтвердил Борис.

— И этот неврастеник, вертел шеей и таращил глаза — сплошная невоспитанность. А жена твоего братца — настоящая птичка на ветке. В таких очках. — Инна весело рассмеялась. — Ну, что у нас может быть общего с ними? Евгений нужен тебе?

— Нет...

— Тогда ну их... Они совсем другой уровень.

Супруги, довольные собой и своим приговором оставленной компании, таким лестным для их самомнения, отправились бодро и счастливо на банкет к высокому начальству, где их мнение об их достоинстве должно было вырасти до необозримой высоты — пропорционально разрыву, отделяющему их от веселящейся верхушки: ведь они там были мелкою сошкой.

— Самый дрянной период начался, — говорил Юра, когда Женя возвратился в комнату. — В общественной жизни и в литературе — обман, фальшь. А на производстве? Разве не ясно, что все катится быстрым ходом под гору? Чем хуже — тем лучше. А чем человек способней, трудолюбивей, полезней... вот, полезней — тем труднее продвигаться ему вверх по лестнице; да часто бывает, он этого не хочет сам... не очень хочет. Вся шваль поперла. Дураки. Я не могу слышать, когда тают, приговаривая ах, какая милая мелодия, приятная песня!.. Терпеть не могу! Как можно получать удовольствие от какой-то пошлой мелодии, если мир вокруг так неустроен, отвратителен!.. Покоя нет. Жить не хочется — а тут какая-то мелодия. Милая!.. Иногда такая злость возьмет!

— Юра, — заметил Женя, — у тебя слишком резкая, неадекватная реакция... Мы в таком возрасте — пора остепениться.

— Не дают, гады. — Юра ответил с усмешкой. — Года два как я должен был остепениться. Не дают. Не пускают на защиту. Ты не думай, работа у меня отличная: именно из-за этого.

— Кому-то помешал?

— Не только кандидатские — докторские перечеркиваются. Из другого института. Вот такая работа... Я десять гор свернул. В высшей степени настоящее злодейство! Убийцы во фраках. При том, что у меня сугубо техническая работа, они бьют меня тем, что обвиняют в идеализме!.. Неслыханно!.. Когда бывало такое? Представляешь?

— Человек из враждебного лагеря — гад... так всегда. А представь, что это случайность... Он мог оказаться в нашем лагере, и мы были бы друзья. Или я оказался бы при этом в том лагере, и мы опять-таки были бы враги — но из противоположных гнезд. Мое присутствие в той или иной системе случайно. Поселись я не на Лермонтовской улице, а на Гоголевской, Панкрат был бы мой идеал, а Семен — презренный, ненавистный чужак. — Юра заинтересованно смотрел на него, не замечая у себя на лице язвительной усмешки. — Но попадая в данную систему, человек действует по ее законам. Денисович умер, в газете вчера я прочел. Персональный пенсионер, член партии в девятнадцать лет — с восемнадцатого года. Боролся за советскую власть, раскулачивал, экспроприировал и прочее. Его сверстник в Деникинской армии боролся против советской власти, и уже для него не существовало иного пути. Но могло произойти прямо наоборот, родись они в других семьях...

— Вот и я думаю, меня перепутали в роддоме. — Юра рассмеялся.

— Ты помнишь дворника? — спросил Женя.

— Еще бы.

— Дядя Игнат. Постоянно его вспоминаю. Меня удивляют и восхищают две вещи... Он со мною говорил что-нибудь в пятьдесят втором году — чуть позднее я вспомнил... О Фадееве. Он его характеризовал так отрицательно — а я ничего понять не мог. Ничто не предвещало разоблачения Хрущева в пятьдесят шестом году и последующее самоубийство Генерального Секретаря Союза писателей СССР. Член ЦК партии — и сообщение о том, что он алкоголик много лет, страдал душевной депрессией. Смешно: алкоголик, Генеральный Секретарь... Сумасшедшее дело! Как ты говоришь — адски...

— Адски интересно.

— Куда больше, — сказала Ксения.

— А второе — де Голль... И то и другое кажутся мне каким-то колдовством.

— Недаром дворник был колдун, — сказал Юра.

— Де Голль тридцать лет назад предрек, что конец двадцатого столетия ознаменуется противоборством китайцев и русских. В тот период мы распевали:

Русский с китайцем

братья навек!..

Разве эти предвидения не волшебство?

— Это только, если глядеть из банки вовне, — сказал Володя. — А он смотрел снаружи на нашу банку и на соседнюю... или, может быть, их надо считать одной банкой... А твой дворник просто-напросто мог знать какие-то факты о Фадееве. Вот и все.

— Ну, нет. Я, конечно, человек грубый, практичный, стихами не говорю как некоторые. Но я останусь при своем удивлении. Ты меня, Вова, пожалуйста, не разуверяй.

— Вова, расскажи о Герцене, — попросила Катюша.

— Если хотите, я прочту из него несколько отрывков. Когда я сам читал — хохотал как сумасшедший, когда он пишет о свободе зверинцу... ну, сейчас сами услышите. Здесь прекрасное место об уме в эволюционном понимании и об устрицах... намек на борьбу Оуэна за свою идею и нетерпимость всей Англии против него; но это надобно читать все подряд, я пропущу... Но вот. «Оуэн, убедившись, что организму в тысячу раз удобнее иметь ноги, руки, крылья, чем постоянно дремать в раковине... — до того увлекся, что вдруг стал проповедовать устрицам, чтоб они взяли свои раковины и пошли за ним. Устрицы обиделись и сочли его анти-моллюском, то есть безнравственным в смысле раковинной жизни, — и прокляли его».

«Люди делают все так, чтоб, куда человек не обернулся, перед его глазами был бы или палач земной, или палач небесный, — один с веревкой, готовый все кончить, другой с огнем, готовый жечь всю вечность. Цель всего этого — сохранить общественную безопасность от диких страстей и преступных покушений, как-нибудь удержать в русле общественной жизни необузданные покушения вырваться из него».

«Ахиллова пята Оуэна не в ясных и простых основаниях его учения, а в том, что он думал, что обществу легко понять его простую истину...»

«Да всегда ли простое легко? Воздухом положительно проще дышать, чем водой, но для этого надобно иметь легкие; а где же им развиться у рыб, которым нужен сложный дыхательный снаряд, чтоб достать немного кислорода из воды. Среда им не позволяет, их не вызывает на развитие легких, она слишком густа и иначе составлена, чем воздух. Нравственная густота и состав, в котором выросли слушатели Оуэна, обусловила у них свои духовные жабры, дышать более чистой и редкой средой должно было произвести боль и отвращение».

«Неразвитость масс, не умеющих понимать, с одной стороны, и корыстный страх — с другой, мешающий понимать меньшинству, долго продержат на ногах старый порядок. Образованные сословия, противно своим убеждениям, готовы сами ходить на веревке, лишь бы не спускали с нее толпу.

Оно и в самом деле не совсем безопасно.

Внизу и вверху разные календари. Наверху ХIХ век, а внизу, разве, ХV, да и то не в самом низу, — там уже готтентоты и кафры различных цветов, пород и климатов.

Если, в самом деле, подумать об этой цивилизации, которая оседает лаццаронами и лондонской чернью, людьми, свернувшими с полдороги и возвращающимися к состоянию лемуров и обезьян, в то время как на вершинах ее цветут бездарные Меровинги всех династий и тщедушные ацтеки всех аристократий, — действительно, голова закружится. Вообразите себе этот зверинец на воле, без церкви, без инквизиции и суда, без попа, царя и палача!»

— Еще раз, пожалуйста, маэстро, — попросил Антон.

Последние два абзаца Володя прочел еще раз.

— Смеетесь? — спросил он. — Смейтесь, смейтесь... Смешно — от неожиданности, а мне горько сейчас стало... «Но если, с одной стороны, вы отдаете судьбу человека на его произвол, а, с другой — снимаете с него ответственность, то с вашим учением он сложит руки и просто ничего не будет делать».

«Уж не перестанут ли люди есть и пить, любить и производить детей, восхищаться музыкой и женской красотой, когда узнают, что едят и слушают, любят и наслаждаются для себя, а не для совершения высших предначертаний и не для СКОРЕЙШЕГО достижения БЕСКОНЕЧНОГО развития совершенства?»

«Одного чутья жизни и непоследовательности было достаточно, чтоб спасти европейские народы от религиозных проказ вроде аскетизма, квиетизма, которые постоянно были только на словах и никогда на деле».

— Это одна глава — или все так блестяще? — спросила Ксения.

— Почти каждую страницу хочется выписать на память. Но проще брать целиком книгу и перечитывать. Как вам понравилось скорейшее достижение бесконечного развития?..

— Ты меня устыдил, Володька. Антон, а скажи, пожалуйста, — читал ли ты «Былое и думы»?

— Она давно у меня на очереди. Кажется, теперь ее очередь подошла.

— На очереди? — с усмешкой посмотрела Ксения. — Эх, ты. Ограниченная полуинтеллигенция.

— Жену хлебом не корми — дай ей меня покритиковать. Я говорю вполне серьезно: я давно мечтаю прочесть «Былое и думы». Но теперь — спасибо историку.

— Вот что значит иметь образованного мужа, — сказала Ксения, — который...

— ...не уезжает в Монгольские пустыни от умных книг и, главное, верной жены. Может быть, поменяем мужей? — спросил Антон.

— Нет... — Катюша улыбнулась поспешно и посмотрела на мужа. Володя обнял ее одной рукой.

— Да кому ты нужен? — победно произнесла Ксения, — кроме меня?

Антон заслонил ладонью рот и обратился к Юре громким шепотом:

— Динозаврам... — Все засмеялись. Он взял гитару.

Юра сказал:

— Это — мáстерская, увлекательнейшая вещь. Помимо мыслей, живые картины, люди: гениальное художественное произведение.

— А вот что пишет доктор философских наук Минаев, — сказал Володя, — в семнадцатом номере «Коммуниста». Доктор... Статья называется «Историко-материалистический подход к проблемам демократии». Самая первая фраза, начало статьи. Наше мировоззрение глубоко и органически гуманистично по самому своему научному существу. Дальше можно не читать.

— Что это такое? — удивился Женя.

— Бред. Набор слов, — сказал Юра.

— Точно. Вот почему, — сказал Володя, — я не выношу безответственных разговоров о свободе. Сказано, что это осознанная необходимость, так и есть. А если говорить о здравом смысле — мы до него не доросли. Рано. Доктор!.. А что же внизу?..

— Подумаешь? Он просто шкура. Это — дурак! Подонок, зарабатывающий на хлеб с маслом, продавая свою дурость! Я их всех ненавижу! меня сейчас забивают именно такие... терпеть не могу!.. Непорядочная шкура, корыстная — разве должно быть все так устроено, чтобы было направлено на их пользу? Но он, может быть, умнее всех нас — только подлее. У нас из класса таких вроде бы дураков тоже хватает. Это — неинтеллигентные, нечестные, непорядочные шкуры...

— Сказать «дурак» — все равно что ничего не сказать.

— А что означает непорядочный человек? — вслед за Володей спросил Женя. — Заметьте, люди часто говорят хороший человек, а что это такое — не задумываются. К тебе хороший?

— Есть какие-то общие критерии, — сказал Юра.

— Какие? — спросил Женя. — Интеллигент — неинтеллигент... Книги читает? Общими вопросами интересуется? Ближним помогает?..

— Часто тоже не мешает быть жуликом и подонком, — заметил Антон. — Над нами сосед живет...

— Я знаю. Это такие вопросы, не имеющие точного ответа, — так же, как общие понятия Жизни и Смерти... смысла жизни... — Юра задумчиво посмотрел на них.

— Да что вы расфилософствовались? — запальчиво спросила Ксения. — Плохого от хорошего не отличить. Надо же договориться... Знаете, как пришли проверяющие в магазин, а у зава были крупные излишки. Он повел контролеров осматривать склады и запер в холодильнике, будто бы забыл: оставил их на ночь. У одного из контролеров отморожены легкие. Зава судили за халатность.

— Может быть, он от расстрела спасался, — заметил Володя.

— Ну, так что? здесь могут быть два мнения насчет его порядочности?

— Насчет дефицита лука говорите? — под общий хохот спросила, входя, Алена. — Лука нет... из-за летней жары. Позавчера в нашем овощном магазине очередь — огромная толпа выстроила спираль. Кашель. Толкотня. Стоят и ждут. Женщина вошла: «Ну, и очередь... Чей ребенок на улице плачет в коляске?» Я, чтобы убедиться, что очередь не за луком, что я могу спокойно уйти, спрашиваю: «За чем стоите? За капустой? — Не знаю, отвечают... Что вывезут». На всякий случай стоят. Я уже как-то привыкла. Поехала на рынок и купила кило лука, спасибо, еще есть рынок.

— И никто не виноват, — возмутилась Ксения. — Нет виноватых.

— Есть! — произнес Юра.

— Да так оно сложилось, что все уже и катится... Крутится в заведенном порядке. Никто не в силах его переменить — ни самая-самая верхушка... — сказал Антон.

— Они уже одним тем виноваты, — со злостью сказал Юра, — что они наверху!.. Они взяли на себя ответственность.

— Ксюша, Жора над нами живет... Заходит иногда вечером, от скуки мается. Знает, что у меня всегда бутылка есть, — а у него не держится. Я ему налью пару рюмок... — Антон перебрал пальцами струны, и в нервных аккордах можно было узнать песню о лодке.

— Пой, Антоша. Ничего мы не решим... Пой. Единственная отдушина. Начинай, — попросил Володя.

— Сейчас... Жора этот... не любит, чтобы его Жорой называли, в драку лезет. Георгий — закончил академию, капитан... Академию закончил. Тоска заедает на работе, а вне работы — еще худшая тоска. Не читает, музыкой не интересуется, в театр не ходит. Выпивает. Жрет. И все. Высшее образование человек получил, вроде бы развивал умственные способности. И такая серость. А мы еще чего-то требуем от людей типа Буденного и Ворошилова — и вся эта плеяда с революции и в тридцатые, сороковые годы... Возмущаемся их бездушием, жестокостью. А они академий не кончали. Они выдвинулись из низов, из тупой, убогой среды, и они такие же, как среда, их породившая; они прорвались наверх, к лакомым кускам, к шикарной рыбалке, к вкусной еде и выпивке и развлечениям, и они плевать хотели на высокие рассуждения и размышления — сами они этим не занимались, просто не знали, что такое значит размышлять... Наплевать им было на справедливость, совесть и прочее столь же незначительное, не имеющее касательства ни к еде, ни к выпивке, ни ко всем тем материальным удовольствиям, какими они обладали в грандиозных, сказочных масштабах... А Комаров берет и отдает за здорово живешь шестьсот тысяч. Новыми, — с улыбкою закончил Антон.

— Сумма, я вижу, тебя потрясает, — заметил Володя.

— Да нет...

— Он вначале влез в историю с Чехословакией, за первым протестом — второй, третий, так теперь пошло. Ходит на суды, его не впускают, он стоит на улице в любую погоду. От основной его работы его отстранили. И что теперь из всего этого получится — я не знаю.

— Эх!.. — Антон ударил по струнам:

Сижу я как-то с африканцем.

А он мне вдруг и говорит...

Все заулыбались, включая Володю, который перед этим изменился в лице, — с предвкушением наслаждения стали слушать Антоновы песенки.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100