Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава двадцать первая

К концу ноября психическое состояние Любови Сергеевны резко ухудшилось, что не сразу стало заметно для Жени, поскольку все ее поведение последних лет, да пожалуй и всегда, сколько он знал ее, — превышало порог насыщения человеческого восприятия: усиление метаний, бреда уже не воспринималось, или воспринималось как нюансы.

Он приехал к ней вечером по ее настойчивой просьбе. Она его встретила в халате. Постель не была убрана; он так и не понял, спала она перед его приходом, судя по тому, что она долго не открывала и уже при нем запахивала халат, или просто валялась в постели, или не застелила с утра. Когда он, здороваясь, наклонился поцеловать ее, она резко отпрянула.

— Нельзя. Нельзя. Неизвестно, какая у меня болезнь. Ты можешь заразиться. Я тебе сейчас расскажу, что мне наделала преступница, эта негодяйка... зубной врач. — Она не позволила поздороваться за руку. — Нельзя... Иди, сядь сюда. Здесь чисто — я положила чистое покрывало.

В комнате царил беспорядок, она имела какой-то нежилой вид. Женя не мог сразу понять причину непривычного убожества и отсутствия уюта. И дело было не в том, что поверх скатерти, на стульях, на диване и даже на телевизоре лежали развернутые газеты, закрывая от пыли; какие-то тряпочки висели на спинках стульев, на подоконнике, заменяя газеты. Он сел и огляделся.

И тут он заметил, что под потолком на месте люстры торчит обрывок провода, а в серванте напротив него пусто, нет чайного сервиза, хрустальных рюмок и графина, ничего нет. Большую продолговатую комнату освещала одна лишь настольная лампа, поставленная на открытую полку книжного шкафа, и Женя разглядел, что книг в шкафу тоже нет — стоит пустой никчемный шкаф, и вся обстановка, уместная в мебельном магазине, здесь в казалось бы обжитой комнате выглядит совершенно по-идиотски.

— Тетя Люба, — пытаясь шутить, спросил он, — кто вас ограбил? Куда все подевалось?

— Я отдала.

— Отдали? Кому? Зачем?

— Ты слушай! Ты мне не даешь слова сказать!.. — Она не сказала — взвизгнула, и опять стала говорить о зубном враче, как та лечила ей зуб полгода назад — здесь возникло отступление на Анатолия, мужа Лиды, — и занесла ей инфекцию: говорила Любовь Сергеевна непослушными губами и онемелым языком, видимо, от снотворных, из-за которых она могла перепутать день с ночью, вечер с утром. — ...И я, дура, не сообразила... Она оставила что-то мне на зубе и говорит... так ласково, притворилась добренькой... вы это проглотите. — Она повторила любезные интонации врача, но с оттенком коварства. — Проглотите... Я, дура набитая! послушалась ее — и вот я расплачиваюсь!.. Кто знает, что она мне занесла. Сифилис... Она меня отравила! У меня сыпь на руках и по телу... выступают пятна. Я к ней ходила — спрашиваю: что вы мне занесли?.. А она теперь прячется от меня. Увидит и прячется. Я пошла к главному врачу. Я медицинский работник, врач, меня в медицинских учреждениях принимают без очереди... Я в очередях не стою... Когда люди видят меня — от меня шарахаются. Я уже дошла до того, что меня всюду пропускают без очереди... Да, на чем я остановилась? Я пошла и сделала себе анализ крови на Вассермана. Анализ отрицательный — но ничего не значит! Они могут ошибиться!..

Женя наклонился к ее рукам, оголенным по локоть, и не увидел сыпи.

— Где пятна?

— Вот!.. Вот!.. — Недоверие рассердило ее. Она взмахнула руками и убрала их, опустила рукава. — И ты такой же!

Лицо ее, неестественно бледное, одутловатое, не понравилось ему, нос словно бы опух, весь облик ее с седыми волосами, безжизненным цветом щек и потухшим, мутным взглядом — казался страшен. Женя почувствовал тоску сострадания и невозможности прийти на помощь.

— Тетя Люба, послушайте. Может быть, у вас была раньше сыпь. А сейчас прошло.

— Не говори!.. Я неизлечимая.

— Ну, если так хотите, хорошо — вы неизлечимая. Но значит, у вас временное улучшение. Уверяю вас, сейчас у вас нет сыпи.

— Ах, ты так!.. Или не говори! Или уходи! Я не хочу тебя видеть!..

— Хорошо, я уйду, — произнес он решительно и поднялся.

— Нет, не уходи, — попросила она. — Я еще ничего тебе не рассказала!.. — Привычка ее подпрыгивать на стуле нетерпеливо, несмотря ни на что, осталась при ней. Она не способна была сосредоточиться, чтобы слушать, она могла только говорить сама. — Я теперь все поняла. Я осознала свои ошибки. Дмитриевская больше не приходит... наверное, ее уже нет на этом свете. Меня тоже скоро не будет, меня ничто не интересует, не говори мне ни о чем... Я должна умереть на ногах!.. Я бы ей что-нибудь отдала, мне ничего не нужно. Я хотела видеть Людмилу, но она занята с сыном. Приходил Гриша.

— Гриша приезжал к вам?

— Да. Когда я пообещала им мою хрустальную люстру. А Фае...

— И он взял у вас... он увез люстру?

— Да! да! Какой ты бестолковый. Фае я отдала каракулевую шубу и серьги. Из Кисловодска приехали... Надя прислала, ее недотепы — Вениамин и Коля... Ты их видел?

— Они звонили... но у них не получилось со временем, чтобы заехать.

— А ко мне приехали. У Вениамина две дочки, плохо учатся, дурные головы, это не ты, но одна якобы интересуется литературой. Он два раза был, забрал книги. Как только не подорвался: пер на себе как жлоб... А на такси, нет — как Лида... Берегут копейку. Даром получил, так он пожалел пять рублей взять такси. Хоть бы кто-нибудь конфетку мне принес или спросил, что купить в магазине, но мне ничего не нужно! Не нужно!.. Не люблю, когда мне приносят. Я не могу ходить. Вот у меня лучшие друзья — мои соседи, лучше моих родственников!.. Я мучаюсь от бессонницы, тебе такое не приснится!.. Я к ним зашла, попросила, чтоб сходили в аптеку. А он — муж — один с ребенком, и сидел работал. Такой интеллигентный, культурный человек, каких больше нет. Я уже потом подумала, что он занят. Когда я сообразила, пошла снова к нему и говорю: «Не трудитесь, так как вы заняты. Мне не так срочно...» А он говорит: «Что вы, не беспокойтесь, я все равно должен выйти на улицу. Мне по дороге». Надо видеть, какой замечательный у них ребенок!.. Прелесть, прелесть... А моя родня — сволочи!.. Анатолий на всю жизнь мне расшатал зубы, когда я укусила ему палец в сорок шестом году на свадьбе у Матвея!.. А Матвей... А! что говорить! Я только сейчас осознала свои ошибки: мама, Вера... и папа: как он мучился — а мы меры никакие не приняли!.. Ты не можешь помнить. Лида родную мать спровадила из дома, все себе захапала!.. Ни Матвей, ни я не помешали. О твоей матери нечего говорить, она настоящая корова.

— Тетя Люба...

— Короче говоря, все мы сволочи! Слушай... ха-ха-ха... анекдот про Колю. Вениамин ушел с книгами. А он сидит здесь на диване, остался. Я рада, что живой человек в моей квартире. Я все время одна, одна. Мне нужно найти мужчину, кого угодно, оформить брак, чтоб я не была одна. Мне нужен живой человек в доме. — Она с надеждой посмотрела мутным взглядом на Женю.

— Я хочу прийти днем, тетя Люба... Наверное, в субботу. И днем похожу, может, в вашем же доме удастся найти женщину. Вы ей будете платить...

— Мне не нужна женщина! Я тебе русским языком говорю!.. Мне нужно после смерти кому-то оставить квартиру!.. — в ярости она прокричала.

Он, стараясь побыстрее сказать, чтобы она услышала его:

— Тетя Люба, по выходным я и Алена, и мама будем к вам приходить. Но в будние дни мы все работаем. Необходимо, чтобы кто-нибудь помогал вам: ходил в магазин, готовил...

— Замолчи! Никакой женщины не хочу! Мужчина... спутник жизни...

— Ну, о чем вы говорите? — воскликнул Женя с досадой. — Вы одна — нельзя быть одной. Нельзя...

— Короче!.. Короче говоря, мне не нужны ничьи советы!

— Это очень плохо, что вы не слушаете...

— Ты зачем пришел?! Испортить мне настроение!.. Оно и так... О!.. о!.. я несчастная!.. — простонала она: две скупые слезинки выступили из глаз, сползая на щеки. — О! несчастная я...

Женя оцепенел на месте, не смея смотреть на нее и не в силах отвести глаза.

— Тетя Люба... Зачем вы все раздаете? Не надо это делать. Лучше платить деньги чужому человеку — так больше будет участия и благодарности.

Она, кажется, не слушала его. Она хорошо умела делать — не слушать: своеобразная защита для не совсем обычных ее нервов.

Через короткое время она опять говорила в своем духе. Второй сын Нади, Коля, по ее рассказу, сидя на диване, смотрел-смотрел на сервант — и вдруг попросил:

— Любовь Сергеевна, вы подарúте мне ваш сервиз. Зачем он вам?

Она тут же отдала ему, и в придачу рюмки и графин. Но наглость племянника до того ее возмутила, что она выгнала его вместе с посудой, запретив показываться на глаза. Сквозь пелену, заволакивающую сознание, проникали в него сожаления при виде разоренной квартиры — она страдала из-за отсутствия привычных вещей.

— Я перееду в Кисловодск. Обменяю квартиру. Надя и Вениамин... он не такой корыстный, как Коля — будут заботиться обо мне. Пошли ей телеграмму: я тебе дам деньги.

— О чем телеграмму?

— Чтобы она приехала.

— Но это несерьезно.

— Ты не знаешь! Я ей написала, и она мне ответила. Она хочет приехать.

— Зачем? если вы шубу и серьги и все-все отдали?

Любовь Сергеевна будто с пониманием несколько секунд задумчиво смотрела на него, и произнесла серьезно:

— Да. Да. Ко мне нельзя ходить. Я заразная. — Неожиданный поворот ее логики ошарашил его. Он хотел приободрить ее хоть немного, объяснить свою ответственность за нее. Но она не дала ему сказать: — Будь она проклята! негодяйка! занесла в меня инфекцию!.. Я — дура. Уходи. Не приходи ко мне больше. Я ни в ком из вас не нуждаюсь.

— А я хотел прийти к вам с Сашей и Любушкой...

— Меня никто не интересует.

— Совсем никто?

— Никто! — истерично выкрикнула она. — Иди к своей маме!.. если она тебе дороже. Уходи!..

Она его выпроводила со всеми предосторожностями, принятыми в инфекционных отделениях, следя за тем, чтобы он не прикоснулся к чему-нибудь, сама открыла дверь и тут же захлопнула за ним.

Итоги моей тети Любы, думал Женя, идя к трамвайной остановке. Видно, одиночество ей сделалось невыносимо, и невыносимой была мысль, что от нее бегут, потому что не любят ее, люди. А она им отдала и они взяли все, что имелось у нее. И она поэтому впала в бредовое состояние, заключающееся в том, что вообразила себя заразной и сама гонит всех от себя, заботясь об их безопасности. И таким образом удовлетворяются сразу три ее основные мотива — проявление заботливости; тяга к страданию: она настолько тяжело больна, что уже и другим нельзя находиться подле нее; в приемлемой форме объясняется причина ее одиночества, которое не независимо от ее воли навязано ей, а ею самой принимается для себя.

Если бы она вправду уехала в Кисловодск, каким бы это большим облегчением стало для всех здешних родственников, ограбивших ее, — с отвращением отметил Женя, стараясь не впустить в свою память ни Людмилу с ее Косым избранником, ни Фаю, их уродливые тени, лишь только пришли на ум, содрогнули и вызвали смешанное чувство ненависти и брезгливого отчуждения. — Стало бы большим утешением для них знать, что она опекаема кем-то... там где-то — и они могут не беспокоиться и не отвечать за ее судьбу. Но кому она нужна там? Там — те же люди. Она этого не понимает, глупая старуха, надеется непонятно на что.

Они уже все спали, когда раздался звонок в дверь.

Женя проснулся и, увидев, что Алена встает с постели, удержал ее за руку.

— Я открою, — вполголоса сказала она.

— Не ходи, Лёна. Может, случайно пьяный. — Он поднялся и стал одевать брюки в темноте.

В дверь опять позвонили.

— Разбудят...

— А, черт!.. — Он бросил брюки назад в кресло и пошел к дверям в трусах. Включил свет, открыл оба замка — и увидел Ксению. — Что случилось? Иди сюда быстрей.

Она вошла. Он прикрыл дверь. Из комнаты вышла Алена.

— Антошу... — Ксения плакала.

— Что?.. Ну, что?.. — Алена взяла ее за руки.

— Его сейчас... только что... арестовали...

— Подожди. Не плачь... Все спокойно расскажешь. Идем на кухню. — Пока обе женщины переходили из коридора, он быстро и бесшумно прошел в комнату, взял брюки, влез в них и почти одновременно с Ксенией и Аленой вошел на кухню. Алена плотно прикрыла дверь. Холодок страха, никогда прежде неизвестный ему и тем не менее безошибочно узнанный, обнял ему душу; он все уже знал, еще ничего не зная, — и все понял. Он сейчас не подумал ни об опыте пятьдесят шестого года, ни о будущем своем, не занимался анализом предчувствий, некогда было — но уже страх жил в нем, далеко-далеко в глубине сознания, невесомый, крошечный как пылинка, физически не осязаемый еще ни в спазме желудка, ни в сжатии сердца, ни в вялости речи, но что-то уже сместилось, что-то потерялось и испортилось, от почти что неявного присутствия страха Женя чувствовал раздражающее напряжение в нервах, изготовилась, еще не нахлынув, волна уныния и тревоги; будущее его самого — это было будущее целого устроенного мира, которому принадлежали дочь и сын и любимая, любящая жена. — Где ты оставила детей?

— Отвела к соседям. — Ксения зарыдала. Она давилась плачем, какой-то писк пошел из горла и опять закончился рыданием. Алена обняла ее. Женя отвернулся, набрал из крана холодной воды в чашку и передал жене. Лицо Алены смешно перекосилось, но в горле отнюдь не смешно прорывались подозрительные звуки и из глаз ручьем текли слезы. — Увели... в машину, а меня... Не пустили-и...

— За что? Не плачь, Ксюша, не плачь, — говорила и гладила ее по волосам, плача уже навзрыд, Алена.

— Да перестаньте вы, наконец! — воскликнул Женя, беспомощно оглядываясь вокруг, словно желая найти чего-нибудь, чем можно было бы их успокоить. — Ксюша, успокойся, — сказал он строго; в горле пересохло. Он откашлялся. — Алена!.. Ты ее только сильнее растравливаешь.

— Что произошло? — Зинаида заглянула в приоткрытую дверь.

— Ничего. Ничего, мама. Спи. Все живы. Любушка не проснулась? посмотри, пожалуйста. Спи, завтра расскажу... Ксюша. Ксюша... Расскажи толком... Алена! На выпей воды, ты, ты выпей... И дай ей. Ну, ей-богу!.. Ксюша...

Ее зубы стукнули о край чашки.

— Пей, — сказала Алена трезвым голосом. Половина воды пролилась на пол. — Пей, ничего.

— Умница. Возьми себя в руки. — Женя крепко сжал руку жене. В это время Ксения закашлялась, переставая плакать, вода попала ей не в то горло. — Всё! Кончили нюни распускать. Спокойно вдохни. Рассказывай спокойно, по порядку. Не переживай, а только спокойно рассказывай. За что арестовали? Обыск делали?

— О-ой... Перевернуто кверх... тормашками... Книгу нашли...

— Книгу? — Алена посмотрела на мужа.

— Да. Ту книгу, — сказала Ксения. — «Архипелаг»...

— Но за книгу не могут арестовать, — сказала Алена. — Женя...

— Запрещенная книга... Крамола.

— У нас — запрещенные книги! — гневно воскликнула Ксения.

Ее злость обрадовала его — угроза плача отодвинулась, может быть, совсем исчезла: при виде женских слез, которые нельзя ничем остановить, полнейшая растерянность овладевала им. Но зато он снова стал ощущать в себе этот холодок понимания неизвестно чего — как в пустоте, над пропастью, не думая, не сознавая, — чувствовал, что непоправимое и страшное уже случилось, неизбежное для Антона и Ксении, и также неизбежное для него, для Алены, мамы, родителей Алены... для детей. Ощущение разваливающегося здания и полета вместе с его обломками, когда удар об землю неизбежен и близок, его еще нет, но катастрофа случилась, пройдет небольшое время, и живое тело ударится насмерть.

— Почему пришли к вам? — спросил Женя. — Он кому-то показывал?..

— А письмо? Пришли из-за письма!..

— Заявление в его защиту?..

— Да, да... О, дураки. А я им говорила... они человеку не помогут, так и вышло!.. А сами себя погубили. Как раз сегодня Антоша... о-ой... О-ой... Он мне читал ругательную статью в газете... И его же книгу нашли.

— Но, Ксюша, там много было — кто подписывал заявление.

— Я не знаю про других...

— Не убивайся прежде времени. Его, может, допросят и выпустят утром. Утро вечера мудренее. Не изводи себя. И береги детишек. Они, наверное, перепугались, бедные... Я провожу тебя.

— Они уже спят... Сколько времени?

— Третий час, — сказала Алена. — Мы пойдем к тебе. Уберем квартиру.

— Утром узнаешь, что с другими...

— Великий русский писатель... гордость России... А мне что делать? Что мне теперь делать!.. — У Жени при взгляде на нее сжалось внутри от испуга; но Ксения, сидя на табуретке, тихо-тихо и понуро, и уверенно произнесла: — Его не отпустят.

— Почему ты так думаешь? — спросил Женя.

— Я знаю... Я видела, как они делали обыск и забрали его... О-о-й... Про песни спросили... он же везде и всюду пел эти песенки!.. И такой результат.

— Ну, ничего. Завтра днем встретимся с Вовой... и с вашим дедом... Ты узнаешь, где он и что с ним. Ты — не одна... Слушай, а может, правда, его выпустят утром?

— Нет. Нет... Его будут судить. Я знаю, — сказала Ксюша.

— Да ну как ты можешь знать!

Она больше не плакала и перестала вздыхать, сидела с застывшим лицом будто сонная, и смотрела перед собой покорно, без выражения.

Ему подумалось, от переживаний и ночного времени ее действительно, быть может, клонит ко сну.

Алена и Женя, пока сходили к Летовым, вернулись обратно, — уже не ложились в эту ночь. Женя после обеда отпросился с работы: Володя Корин был в курсе дела и должен был скоро приехать.

В середине дня зазвонил телефон, Женя снял трубку и услышал голос тети Любы.— Это ты? Почему ты дома в такое время?.. Я звоню от соседей, они такие любезные люди. Как тебе известно, я совсем одна и телефона я не имею... Короче говоря, срочно приезжай. Я кончаюсь!.. Ты мне срочно нужен.

— Тетя Люба, я не могу уйти. Ко мне сейчас должен приехать Вова, я его жду. У нас важное дело... несчастье...

— Это Наташин Вова?.. Ну, твой брат? Приезжайте оба.

— У нас важное дело.

— Какие могут быть дела! Я кончаюсь!.. Я уже кончилась!.. Когда ты ушел — у меня была такая ночь!.. такая страшная ночь!.. Я думала, не доживу до утра. Соседи... Короче, ты приедешь? Если ты не приедешь сейчас же, я знать вас никого больше не хочу! значит, ты такой же, как Лида и Фая! и твоя мама!.. Всё! Я ухожу, потому что здесь такие любезные люди, они сами никогда не скажут. А я злоупотребляю их временем — они ночью вызывали мне неотложку... У меня была неотложка! ты слышишь?..

— Хорошо, я сейчас приеду, — сказал Женя, прижимая руку к затылку: голова была как чугунный шар. Он написал Володе записку, воткнул в дверную щель, ключи оставил у соседей.

Любовь Сергеевна ждала его нетерпеливо. Помимо того, что необходим был слушатель, она хотела передать Жене ключи от квартиры: она боялась, что если она умрет или не сможет двигаться, а дверь останется запертой, к ней никто не сумеет войти. Она попросила его отдать в ремонт транзисторный приемник.

— В полном одиночестве, без приемника, я сойду с ума. А так я беру вечером, включаю последние известия... из-за границы... тихо включаю, чтобы за стеной не слышали... Это — мое единственное развлечение.

Женя посмотрел и сказал, что в приемнике нет батареек. У нее оказалось в запасе нужное количество.

— Давайте, я вставлю. — Она без остановки говорила, а он положил себе на колени приемник и стал размещать в нем батарейки; она закричала, что он сломает его — тогда она совсем пропала. — Да не волнуйтесь...

— Мне вставлял электрик. Он это всегда делал на столе. А ты — на коленях... кто так делает! Ты испортишь.

— Какая разница? Поверьте — я соображаю не хуже вашего электрика.

— Он очень опытный человек. Он всегда аккуратно положит на стол... Вот! вот! я специально постелила газету!..

Женя повернул ручку включения, затем — переключатель диапазонов. И ужаснулся: приемник не работал. Он ничего не трогал в нем, только вставил батарейки. Отвертки не было, он попросил нож с узким лезвием на конце.

— У вас и раньше не ловились станции на коротких волнах?

К великому его облегчению, она ответила утвердительно.

— Ты ничего не сможешь сделать. Отнеси в ремонт. Доплати, чтоб сделали срочно.

Но он не знал, когда сможет заехать к ней.

— Я вам подтяну контакты... их, конечно, надо бы почистить, но... короткие волны теперь работают, зато средние — мимо. Видите? Пока поработает.

— Я боюсь, ты мне его окончательно испортил.

— Но вы же сами сказали, что раньше он не работал!.. Вам нужны короткие волны? Теперь они работают.

Она опять рассказывала про зубы, про соседей старых и новых, про Матвея и собственное свое самочувствие. Он вырвался и убежал домой, где его ждал Володя. Перед уходом спросил у нее, нужно ли что-нибудь в магазине, бегом это отняло бы еще полчаса; она не смогла сосредоточиться на его вопросе. Продолжая говорить, очень много повторяла про ключи, где их надо положить, не потерять. Женя заглянул в холодильник, кое-какие продукты были, хлеб в хлебнице был, была картошка — и он убежал.

Володя, дожидаясь его, ходил по квартире, не находя себе места, не взял даже никакую книгу. Новости оказались неутешительные: Антона не выпустили, Ксюше пока ничего не удалось узнать о нем, она обошла все приемные МВД и КГБ и ничего не узнала.

— Нужно изнутри узнавать, через знакомых.

— У тебя есть такие знакомые? — спросил Женя.

— Близких нет. Если через кого-то... эта публика как черта боится всего... Михаила Андреевича впутывать — он даст огласку, звучание — но с его репутацией окончательно наклеится на Антошу ярлык антисоветчика. Самого его не трогают. Но все вокруг него считаются, и с ними обращаются без колебаний как с преступниками. Господи! — преступление — русский защищает русского, болеющего душой за свой народ!.. В самом деле, что за преступление?! И почему бы не читать все, что написано? Почему нельзя петь Галича? Что? — крамола? Знаменитое пугало — КРАМОЛА... От «царской зловещей» эпохи. А в нашей «свободной стране» опять повторяют крамола... Хватай, дави, не пущай!..

Женя спокойно и сосредоточенно слушал, после полутора суток без сна голова, по-особому ясная, хорошо соображала. Подобные рассуждения он давно уж считал досужими. Он все понимал отлично, что делается кругом и что сделают с ними — да, и с ним тоже. Но еще ночью, только что увидев заплаканное лицо Ксюши в открытую дверь, он уже знал, что не останется в стороне, да он уже и не остался, сразу как только увидел.

Слова Володи, слишком правильные и ненужные, попадали ему в ясную и пустую голову и своею отчетливостью производили неприятное ощущение. Это святое негодование, эти упражнения в красноречии казались удивительны в устах взрослого и умного человека, прежде доказавшего, что умеет смотреть на события и шире, и трезвее.

Женя слушал и думал покорно: «Вот, оказывается, с чего началось... невинный вроде бы поступок Антона, когда он подписал злосчастное заявление протеста... а я, услышав, почти совсем не обеспокоился... Значит, из-за этого заявления, из-за его подписи под ним — он был замечен: за ними следили, может быть, взяли всех, кто подписал... И теперь уже все оно пришло к нам... Пока не поздно — надо посмотреть, нет ли чего у нас дома... Нужно отвезти хоть к тестю и теще, или к тете Любе».

— У тебя у самого дома нет крамолы?

Володя удивленно посмотрел на него.

— Я не подумал.

— Подумай, Вова.

Они поехали на совет к Арсению Борисовичу, отцу Ксении; дед был заметно удручен — но бойко их выспросил, убедился, что они не имеют ни одной дельной мысли, и предложил собственный план. Никаких протестов в защиту, никаких демонстраций не должно быть. Не требовать нужно, а просить, доказывать, что Антон ошибся, оступился, он дурак, был обманут — что угодно, только не то, что есть, а именно, серьезное отношение к книге и к ее автору и к сделанным в ней выводам.

— Если вы и поставите свои подписи... а вы, я вижу, такие благородные недоумки, что поставите, — то только под заявлением с характеристикой нашего дурака, где нужно подчеркнуть его честность, идейность, увлеченность делом, и тому подобную муть. Привести конкретные примеры его идейности... Только так. Главное, узнать бы, чего он там сейчас болтает на допросе... и вразумить его. Эх!.. Я через своих друзей пока что попытаюсь, именно под таким соусом, прояснить в прокуратуре, какие дела. Вы — люди солидные, авторитетные, если объявится какая-нибудь надежда выручить Антошу и потребуется ему характеристика, я думаю, штук семь подписей, подобных вашим, хватит.

— Да мы наш весь бывший барак соберем!.. И с его работы... У него наберется болельщиков десять раз по семь.

— Добро... — Арсений Борисович голубыми, детскими глазами по-доброму глядел на них. — Еще раз, запомните — никакой борьбы. И не вспоминайте об этой книге, будь она неладна! Так и для вас безопасней... Ты, Вовка, очень-то не обнадеживайся, увидишь: многие отвернутся, не захотят влезать. Не все такие, как ты... гм... Спасибо тебе. И вам. — Когда они поднялись уходить, он встал вместе с ними и произнес, поневоле понизив голос: — Я когда ее читал... у меня волосы дыбом стояли! — Вдруг спохватился и умолк, махнув рукой. В глазах его задержалось укоризненное выражение.

Вечером Зинаида передала Жене, что дважды звонила тетя Люба, требовала его, кричала, что он сведет ее в сумасшедший дом, лишив ее приемника, который не работает.

— Она не кричала, вопила. Зачем ты связался с ней? Несчастные соседи — как они терпят ее? Вправду хорошие люди... Она дала тебе ключи от квартиры? Они ей срочно нужны обратно. Она кого-то нашла там у себя, и хочет их дать... Сколько проклятий на меня вылила, ненормальная.

— Ты ее давно, мама, не видела. Она страшная... Она не может ходить.

— Кто ей виноват? Я бы ходила и делала все, что требуется. Но она меня выгнала, я больше к ней не пойду. Не дождется!.. Но как не совестно Наде и Лиде? Надя специально прислала своих сыновей, чтобы забрать у нее имущество. К нам не зашли... если бы знали, что мы подбросим им пару сотен — они прибежали бы. А к Любе ходили, пока не вытянули всё. Какое они имеют право теперь бросить ее без помощи! Пусть Надя перевозит ее к себе и заботится. Как можно, столько родственников — и она одна, тяжело больная!.. Я бы пошла — но она меня не впустит. Она уже полностью выжила из ума.

— Да, к сожалению. До сих пор мечтает о муже.

— Она мечтает о муже... Боже мой... Ну, чем я могу помочь ей?

— Самое правильное было бы лечь в больницу, ее бы подлечили...

— Она никогда не пойдет в больницу. Она уже двадцать лет назад боялась врачей. Это она хорошо соображает. Она боится, что как только врач ее увидит и поговорит с ней — он тут же определит ее в сумасшедший дом.

— Но сейчас я не способен к ней поехать... — Женя провел рукою по лбу.

Он смотрел на маму, на детей внимательно, с нежным чувством — будто запоминая их образы на прощание. Ему было грустно. И он был такой усталый. Алена весь вечер жалась к нему, и он видел в ее глазах то же, что чувствовал сам.

Любовь Сергеевна неожиданно приехала на следующий день за ключами, несколько часов рассказывала свою историю Зинаиде, и та терпеливо слушала, изнемогая от повторений и истерических воплей сестры. Потом Любовь Сергеевна легла на ее постель и заснула. Поздно вечером Женя подогнал такси к подъезду, усадил ее, она, кажется, была довольна приемом.

Машина поехала, а тетя Люба истошно кричала, опустив стекло, приглашение в гости. Женя поморщился от ее крика, наводящего ужас на шофера.

Через месяц наступил Новый год. Пришла зима с морозами.

Тетя Люба звонила, устраивала истерику, требовала, чтобы ей отдали ключи. Зинаида попыталась возразить ей, и они рассорились насмерть. Женя твердо, наотрез сказал ей по телефону, что нет ключей, она забрала их — тетя Люба с ним не стала ругаться, ответила сердито и покорно, безжизненно: ему сделалось не по себе. У него был период полной занятости, угнетало развитие событий вокруг Антона — времени не было; он лишь изредка мог навестить тетю Любу. Ее удрученность, полный упадок духа не давали ему покоя. Но обычная в таких случаях иллюзия, что так продолжится вечно, — позволяла не думать о самом худшем.

Морозным январским вечером, когда он после работы заехал к ней, и затем шел к трамвайной остановке, — на Русаковской улице он вдруг увидел в темноте, не поверив глазам, бородатого человека в трусах и в майке, с непокрытою головой, быстро идущего навстречу, мужчина посмотрел по-молодому весело и живо. Женя не успел как следует рассмотреть его, отвлечься от своих мыслей, видение исчезло, почти не задержавшись в памяти...

Алена каждую свободную минуту теснилась к нему ласково, пряча тревогу. Будь он один, он бы не жалел себя так глубоко, как жалел ее и детей и маму. Но тогда эта надвигающаяся беда не окрашивала бы внутренний мир чем-то светлым и возвышенным, не возникло бы того особого чувства, великодушного и отважного. У него и у Алены проявлялась в общении та пронзительная острота счастья, взаимного и полного, как будто любая совместная минута была их первой минутой... или последней.

Приходя на работу, он с таким же особым чувством любви и прощания занимался делами, беседовал и спорил с людьми, которые ничего еще не знали о нем. Во всем он находил радость, все казалось интересным, неудачи и неприятности были тоже приятны: он и от них получал какое-то болезненное удовольствие.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100