Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава четвертая

Там, где оставались последние метры лежневки, он их выгрузил и укатил обратно.

Они, пачкаясь в грязи, вступили под высокие, темные ели. Место было мрачное. Комары не оставляли ни на секунду в покое. Пришлось поднять воротники штормовых курток, несмотря на то, что было не холодно, надеть капюшоны, застегнуться и подвязать рукава в запястьях, чтобы кровопийцы не забирались вовнутрь.

— У-у, крокодилы! — Виктор тащил патефон, одна рука у него была занята. — Поналетали!..

Андрей снял двустволку, забил два патрона.

— Проверю, не разорвется ли ружье. — Он поднял стволы кверху и выстрелил из каждого по очереди. Грохот выстрелов замер, ничто не шелохнулось в лесу. Андрей стал вытаскивать гильзы, они плотно сидели в патроннике и не давались. — Ч-черт!.. Клещи надо.

— Если медведь нападет, пока перезарядишь — он десять раз успеет башку свернуть, — сказал Николай.

— А все-таки я понесу его незаряженным. Ну его к черту. Выстрелит — потом отвечай... Еще попадешь в кого-нибудь.

— Андрей — пацифист, — сказала Оля.

— Пацифизм хорошая штука, если медведь в тайге, а ты в московской квартире с абажуром, — произнес Виктор.

— Да еще с паркетом, — сказал Николай.

— Начищенным до блеска, — сказала Оля.

— И самовар на столе, — сказал Николай.

— М-да, самовар бы сейчас...

— ...в другую руку, — продолжил за Виктора Николай.

Все засмеялись. Виктор отклонялся набок под тяжестью патефона.

Им встретилось болотце, по которому протекал ручеек. Стали разуваться, закатывать брюки. Вода в ручье оказалась ледяная. Она доходила до колен — но быстрое течение и нагромождение камней на дне затрудняли передвижение. Закутанные с головой фигуры, широко расставив ноги, чтобы не потерять равновесия, с огромными рюкзаками на спине — медленно переходили вброд. У Андрея на груди болталось ружье, повешенное на шею. Виктор тащил патефон. Они сутулились, приседали, расставив ноги, Николай хохотал, глядя на них.

Он был уже на той стороне, достал фотоаппарат и, скинув рюкзак на землю, фотографировал.

Женя шел вплотную с Аленой и однажды, когда она оступилась и вскрикнула, взял ее за руку выше локтя и держал, пока она не встала твердо; она не оборачиваясь пошла дальше.

Вместе с вытиранием ног, обуванием — переход отнял у них полчаса времени. Сотни через две метров, видимо, тот же ручеек, сделав петлю, опять преградил им путь. Снова разулись, перешли, поранивая ноги о коряги и камни. Пока сушили ноги, обувались, ушло еще полчаса. Становилось темно — и не только от елей, но и небо темнело: близилась ночь. Они не дошли еще ни до реки Вижай, ни до жилища манси, о котором они знали по рассказам. Солнца не было, они не представляли, туда они идут или нет: им нужен был северо-запад.

Андрей предложил устроить стоянку. Он уже устал.

Виктор открыл крышку патефона, хотел поставить пластинку, но услышав Андрея, вскочил на ноги и потребовал идти вперед до тех пор, пока не достигнут реки.

Между ними завязался спор. Пермяки скромно помалкивали: три мальчика лет пятнадцати, по-видимому, с ними их учитель, почти ровесник москвичам, и еще один парень — Валера — может быть, тремя годами младше Жени.

В результате спора одели рюкзаки и пошли. Сделалось совсем темно. Никто больше не снимал обуви — входили в болото, в ручей, а выйдя, шли дальше с мокрыми ногами. Женя подумал, так, наверное, правильней, в обуви легче, безопасней идти по камням, и глупо терять время на переобувание — что же это за поход, если через каждый шаг разуваться и обуваться? У всех имелась запасная обувь: Женя шел в туристских ботинках, а в рюкзаке у него лежали кеды, и когда, наконец, встали на ночевку — в случайном месте, в низине, где от комаров, казалось, не стало воздуха, они лезли в нос, в рот — Женя переодел сухие носки, ботинки поставил у костра сушиться и, сухой и чистый, помазав волосы и руки диметилфталатом, отдался блаженству. Только два пермяка рискнули вместе с ним умыться холодной водой по пояс; но зато теперь он мог ужинать почти спокойно, туча комаров, нависшая над ним, не отравляла ему жизнь.

Николай сидел с закатанными рукавами, с открытой шеей. Он не обращал на комаров внимания.

Андрей, Оля, пермский учитель перемещались вокруг костра беспрерывно, направление дыма менялось, и они старались подсесть под него. То влево, то вправо передвигались они, задыхались, кашляли, смахивали слезы с красных от дыма глаз, но им представлялось, что так меньше достается им укусов.

— Тоже мне Сусанин. Если бы встали, где я предлагал, нормально бы устроились, выбрали... Черт его понес. Гиблое место. Самое гиблое место на всем Урале!.. Славин — Сусанин... Тут до утра не доживешь. Лишь бы назло сделать. Кретинство. Все хороши — послушались его. Кто в темноте идет? Тогда еще все же светло было: можно было видеть, где встать. А, ч-черт!.. Ты погляди, что делается.

— Ну, надоел ты мне! — крикнул Виктор Андрею. — Ну, надоел!.. — повторил он, начиная смеяться. — Как старый дед ворчишь!.. Вот сейчас музыку заведу — все комары исчезнут. Ты их не почувствуешь. Честно, не почувствуешь... Говори, чего: фокстрот? танго?.. Или романсы?

Женщин от ночного дежурства освободили. Первыми, от одиннадцати до часу, поставили мальчиков — всех трех сразу, а затем дежурили по два часа вдвоем. Жене в пару достался Валера из пермской группы. Андрей поднял их на исходе ночи. Было темно и холодно, и как будто не стало комаров. Женя подошел к затухающему костру и в свете слабого пламени посмотрел на часы: Андрей украл у них минут десять-пятнадцать. Глаза хотели закрыться для сна. Он сделал несколько движений, смочил лицо холодной водой — немного прибавилось бодрости. Было темно, сыро. Дров возле костра не осталось.

Он обошел палатки и в деревьях за ними отыскал сухие ветки, сделал небольшой круг, собирая охапку сколько уместится в руках, потащил назад с треском. Валера помог ему нарубить. Костер заиграл веселей.

— Хорошо, что нет дождя.

— Да, — сказал Женя. — Под дождем сложнее.

Лица их были ярко освещены. Валера держал в руках винтовку, Женя — двустволку Андрея. В лесу не слышно было ни птицы, ни зверя.

Они негромко разговаривали, расспрашивая неторопливо один другого — чтобы не заснуть, чтобы не слышать мертвую тишину. Что-нибудь за полчаса до конца своей смены они увидели, как все вокруг посерело, все предметы и пламя костра, и их лица. Начался рассвет. В лесу все такая же стояла тишина. Воздух вначале стал плотный от сырых испарений, но затем над дымкой тумана взошло солнце, и они увидели дивную картину, как переливаются радужно его лучи, проходя через этот воздух, и как он несказанно прозрачен всюду, где отсутствует туман. Поляна, деревья преобразились, каждый листочек заиграл алмазным блеском, солнце под небольшим углом просвечивало вдоль ручья, и он вместе со своими берегами высветился невиданною, сказочною красотой.

— Удивительная тайга. Никто здесь не живет, — сказал Валера.

— По красоте это рай. Не жалко сто километров пройти, чтобы увидеть.

— А они спят.

— Через десять минут ничего не будет. Уже не так, как было в первую минуту.

— Хорошо бы сфотографировать...

— Нет, — сказал Женя. — Здесь важен совокупный эффект. На фотографии невозможно это передать. Нужно видеть.

— Да. Верно. Спят... Хорошо: повезло нам.

— Видеть и дышать этим нужно, — сказал Женя.

Он прошел по берегу ручья, чувствуя, как промокают насквозь кеды. Когда он вернулся, заспанные Виктор и Николай стояли возле палатки, зевая широко, долго, протирая ладонями глаза.

— Бандиты нас не укокошили, Женя? — спросил Виктор; он хотел смеяться, но вместо этого зевал, и не мог перестать.

— Тише ты, — сказал Николай. — Других зачем будить?

— Да их сейчас из пушки не разбудишь... Я бы... сам бы... бы... Поспал бы е-еще-е-а-а... Ох...

Валера уже забрался к себе досыпать. Женя пополз сквозь маленькое отверстие в свою палатку, в ней было тепло, сухо — без двух человек свободно; он плотно задраил брезентовую дверь.

Во время завтрака играл патефон, и настроение у всех сделалось чудесное. Наедались плотно, на целый день до вечера: днем горячего решили не варить. В ведре осталось миски две манной каши, никто не хотел больше есть. Николай подвинул к себе ведро, поставил между ног, наклонив, и доел кашу до последней ложки.

— Добро не должно пропадать, — сказал он.

— Куда в тебя лезет? — спросил Виктор. — С виду тощий... Гигант!..

Раздался вопль где-то рядом, отчаянный, жалобный — именно вопль. Они вскочили на ноги. Из-за палаток шел Андрей, никто не заметил, как он отлучился. Первая мысль у Жени и, по-видимому, у всех — была о беглых бандитах. Андрей держал перед собой сжатые руки так, словно он нес что-то, но в них ничего не было; когда он подошел ближе, Женя увидел, как обильно по рукам его течет кровь. Лицо стало бледное, насмерть испуганное, в глазах пропало человеческое выражение.

— Ты что?..

— Что случилось?

— Рубанул... Топором...

— Сам? — спросил Виктор, выпуская на землю из рук топорик.

Алена достала бинт, Николай взял у нее. Он нахмурился, удивленно воскликнув, когда увидел глубокую рану в основании указательного и большого пальцев. У Андрея помутилось сознание: он обмяк, сидя, спиной прислоняясь к стволу дерева.

— Чем-то надо продезинфицировать, — сказал Николай.

— Йодом нельзя. Слишком большая. — Виктор поморщился. — Да за каким чертом... чего ты хотел рубить?.. Когда костер надо было разжечь, ты не рубил.

— А где топор-то? — спросил Николай.

— Не знаю... Бросил...

— Пойди найди, Витя. Женя.

— Я хотел перекладину срубить... чтобы чистая... Этот дурацкий патефон могли бы нести вдвоем.

— Идиот. Я в жизни не прикоснусь к патефону. Не сегодня, завтра он его бросит. Надо такое придумать, чтобы из-за глупости Вити другие тоже мучились... Быстрее бросит.

Андрей застонал.

— Пусти, я сам. — Он хотел взять у Николая марлевую салфетку, смоченную перекисью водорода.

— Сиди, — сказал Николай. — В локте, в плече рука болит?

— Отпустило.

— Идти сможешь?

— Она у него заболит к вечеру. Одним работником меньше — бесплатным пассажиром больше, — подходя, сказал Виктор. — А чехол где? здесь? — Он воткнул топорик в дерево.

— Да, — ответил Андрей.

— Надо тебе подвязать руку, пусть повыше будет. — Николай закончил перевязку. — Бинт жалко тратить — его не хватит.

— Рви рубаху! — сказал Виктор. — Как в Великую Отечественную... Рюкзак-то он нести не сможет. С оторванной головой в бой шли — но не с рюкзаком на больной руке.

Ружье понес Женя. Часть вещей у Андрея забрали. Женя с сожалением положил тяжелые туристские ботинки в рюкзак, но он не мог не оставить на вечер сухую пару обуви; они были сухие, а кеды уже некогда было сушить. Рюкзак стал тяжелее от вещей Андрея. Приходилось идти и все время обходить ямы, перелезать через завалы деревьев, умирающих естественной смертью и падающих как попало; тропинок здесь не было. На шее у него, как раньше у Андрея, болталось ружье. Он вспотел, но вместо того чтобы снять — застегнул штормовку на молнию, завязал капюшон, предпочитая париться: снова налетели миллионы комаров. Спина у него взмокла, он чувствовал, пот струйками стекает вдоль боков. Николай надел майку на голову, закрыв шею и плечи. «Даже Николай», подумал он. На синем небе не было ни облачка, солнце, встав высоко, нагревало землю и воздух.

Они подошли к болоту.

Алена прислонилась к дереву, зацепилась рюкзаком, отдыхая от его тяжести.

— Давай, через болото перенесу, — сказал Женя.

— Ну, что ты?

— А ты возьмешь ружье... Я его повешу впереди, мне так даже удобней будет. Естественное равновесие... Смотри, как приходится сгибаться в три погибели. Давай.

Он взялся рукой за лямку ее рюкзака. Алена хотела посторониться, на лице у нее явилось выражение протеста. Рюкзак, прижатый к дереву, не подался, лямка соскользнула с ее плеча. Женя взял его в руки.

— Тебе будет тяжело.

— Сейчас увидишь: все как раз наоборот. Вот только ты мне поможешь... я сейчас сниму... Сначала твой рюкзак надеть, а потом мой... Прижму, чтобы он не сползал. Ну? Отлично. Могу стоять прямо, как на параде. Ей-богу, так удобней.

— Ну, если надорвешься, я не отвечаю.

— Как говорит Витя — не боись за меня.

— Витя болтун. Слишком большую нагрузку себе взял. Но — тащит, упрямый. А вдруг он поднимет его в гору? Вот было бы смешно. Верно?

— Да.

— А на плоту — это уже просто...

— Хочешь, скажу тебе по секрету, как я его прозвал?.. Бодрячок. — Она рассмеялась. Они шли рядом, не особенно разбирая, куда ставить ногу; Женя успевал наблюдать и оставлять Алене удобную дорогу. — Только по секрету, хорошо?

Она кивнула. Он смотрел на нее — впервые так близко и долго и неторопливо. Правая нога зацепилась за корягу, он уже сделал шаг и попытался взмахом рук вернуть свое тело назад в устойчивое положение. Но в этот момент истертая подошва кеда заскользила на кочке, левой ногой он провалился, а правая, лишенная подвижности из-за коряги, вывернулась в стопе, и тяжесть его тела и обоих рюкзаков повалила его на спину, вывихивая голеностопный сустав. Острая пронизывающая боль отдалась в мозгу. Он был придавлен рюкзаками и не мог подняться, лежа в грязи. Он не мог ни повернуться с рюкзаками, ни снять их с себя.

Алена уцепилась за свой рюкзак и тянула, стараясь вытащить Женю. Она крикнула Николаю. Тот подбежал. И подбежал Валера из пермской группы. Вдвоем они взялись за лямки и поставили Женю, словно он был манекен.

Но только он наступил на правую ногу, он тут же рухнул в грязь, как подкошенный.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100