Роман Литван. Прекрасный миг вечности

Том 2

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава пятая

— Это я, я виновата!.. Я виновата: зачем я согласилась?

— Нет... Кеды старые.

— При чем кеды? — спросил Виктор.

— Старые... В ботинке я бы не поскользнулся.

— Тридцать три несчастья, — сказала Оля. — Андрей — инвалид... Теперь Женя.

— Жаль, черт!.. Надо было идти в ботинках. — Он сидел на сухом месте, рядом с болотом, закинул, лицом в синее небо, голову, вдохнул полной грудью, отдыхая от боли. Потом он посмотрел вниз, на свою ногу, вокруг лодыжки появилась на глаз заметная припухлость, пальцы шевелились свободно; стопа была белая и розовая, словно жеванная, от постоянной мокроты. Мокрый носок и кед лежали на траве.

— Не сможет идти. Эта штука долго заживает — месяц и больше, — сказал Николай.

— Неужели повернем обратно? — сказала Оля.

— Хорошо начался первый день, — сказал Виктор. — Ха!.. Если их сложить двоих — у одного левая рука инвалид, у другого нога инвалид... получится один здоровый турист. Пусть меняют больное на здоровое... пусть кинут жребий, кому что.

— Сегодня — второй день.

— Что?

— Я говорю, это не первый, а второй день, — сказал Николай. — Никуда даже еще не отошли...

— Ну, что? вернемся в Ивдель? — с беспокойством спросила Оля.

«По теории Косого, подумал Женя, вспоминая своего зятя, — по теории очко-не-очко, двойка — несчастливое число».

— Я пойду, — сказал он. — Если я ногу ставлю ровно — не больно.

— Здесь проспектов нет, — сказал Николай. — Разбередишь ее... это — вывих... Неизвестно, чем кончится.

— Решайте, ребята, идете вы или нет, — сказал старший пермяк.

— А вы одни пойдете?

— Не знаю.

— Мы тоже не знаем, что делать, — сказал Николай.

— Я пойду, — сказал Женя и стал развязывать рюкзак, чтобы достать ботинки. Алена стояла над ним и веткой отгоняла комаров.

— А я-то думал, вернемся обратно, — произнес Андрей.

И столько слышалось сожаления в его голосе, что все рассмеялись весело; смеялся Женя, чувствуя Алену рядом с собой, и Андрей тоже смеялся.

Лес расступился, большой зеленый луг, покрытый сочной травой, не пожухлой, чистой, простерся перед ними; справа от себя оставили высокую загородку из жердей, ограничивающую пятнадцать на пятнадцать метров приблизительно: загородка была пуста, загон для оленей или для лошадей, неясно, — но это было произведение рук человеческих. Они почувствовали себя веселее от присутствия человека. Место было сухое, ровное.

Еще прошли метров двести и слева, за деревьями, увидели бревенчатый дом. Ни души. Обошли его кругом, с западной стороны оказалась дверь.

Виктор постучался.

Пожилая женщина с азиатским лицом — манси — высунула голову и посмотрела на них.

— Здравствуйте, — громко сказал Виктор. — Здравствуйте, — повторил он как мог радостней.

Она закивала головой, улыбнулась и распахнула дверь.

— Пусти ее, — сказал Николай, подталкивая Олю. — Пусти ее говорить... Женщина...

Еще одна женщина, помоложе, встала рядом с первой.

— Здравствуйте, — сказала Оля. — Мы идем через Урал. Туда... Ваш муж дома?

— Нет... Он пошел... рыба...

— Рыбачить ушел?

— Ушел... Там... Муж, сын...

— К реке? — спросил Николай. — Где река?

— Там...

— Спасибо. Спасибо.

— Мы вам открытки хотим подарить. Подарок. Понимаете?.. Женя, у тебя открытки?

— Сейчас достану. — Он опустил рюкзак на землю.

— Идите. Идите. — Женщина показала рукой, приглашая войти.

— Все-то не лезьте. — Оля рассмеялась. — А то мы набьемся — хозяев вытесним.

Женя заглянул вовнутрь помещения. Вошли Оля, Виктор, Андрей, Николай, один пермский мальчик. В доме была всего одна небольшая комната, перегородок не было. Маленькое отверстие наверху, в стене, пропускало свет.

Первое, что он увидел — двое беспортошных кривоногих ребят ковыляли по комнате. Он посмотрел туда, откуда слышался крик: грудной ребенок лежал на полатях в дальнем углу и орал, орал не переставая, он был прикрыт светлой материей фабричного производства. Ножки голопопых ребят покрыты были красными гнойничковыми прыщиками. Но обе женщины имели вид здоровых и крепких людей. У боковой стены лежала лайка, по взгляду ее было видно, умная и смелая собака: она не залаяла, даже не пошевелилась, одними глазами наблюдая за пришельцами. Сразу у входа висела шуба, сшитая из шкур. Стульев в комнате не было, но стоял стол, и в стену были вделаны скамьи.

Женщина пригласила сесть. Одета она была в платье из серой материи, а на ногах были мягкие ботинки из самодельной темной кожи.

На столе он заметил еще одно, вслед за материей, напоминание о современном индустриальном мире — керосиновую лампу.

В Ивделе и по дороге в Вижай много услышали остерегающих рассказов о манси — об их замкнутом, скрытном мире, подозрительном взгляде на инородцев, в краеведческом музее не имелось почти никаких предметов их быта, и ничего, относящегося к их языческой религии. Остерегали от их мстительности — якобы случались убийства целых групп людей, неосторожно оскорбивших обычаи манси, — от заразных болезней, которыми все они наделены и их дома и вещи, бывшие у них. Женя с опаской в первый момент осматривал помещение, но не обнаружил ничего опасного. Женщина ему понравилась, она приветливо улыбалась, с интересом отнеслась к открыткам Льва Толстого и Горького; слушала внимательно Андрея и Олю, объясняющих, кто эти люди, чем знамениты. Он понял, для нее этот подарок, пожалуй, целое событие. «Нормальные люди, подумал он. Все россказни о них — ложь».

Затем Николай у входа в дом фотографировал ее. Она спокойно смотрела в объектив, улыбаясь снисходительно: возможно, не впервые приходилось ей позировать перед аппаратом и дело это казалось ей пустым и бесцельным.

Пермяки ушли уже далеко, и с ними Виктор и Оля. Николай поспешил за ними. Андрей пытался их задержать хотя бы на полчаса, чтобы пообщаться с манси: они подошли к отрогам гор, и дальше, по словам женщины, людей они не должны были встретить.

Женя шел, думая о таком поразительном образе жизни: на много десятков километров вокруг это было единственное жилище. Неделями и месяцами охота, ловля рыбы — и никого не видеть, кроме как друг друга. Ни к кому они не ходят, и никто к ним не ходит. И так всю жизнь.

Андрей, не умолкая, ругал товарищей, им ничего не интересно, только переть без оглядки — пройти, главное, а зачем, этого они не знают... ничего не узнают нового, не увидят. Они с таким же успехом могли проскочить нужное количество километров вокруг города по кольцевой дороге, если это главное: и дешевле, и комары не досаждают.

— Да, да. Ты прав, — нетерпеливо сказала Алена. — Но только есть закон, что меньшинство подчиняется большинству.

— Вовсе не значит, что большинство всегда право. Дураков вообще больше на свете.

— Не значит?.. Может быть... Но все равно меньшинство должно подчиняться. Так справедливо.

— Захотела справедливости... От дураков?

Алена засмеялась и осеклась.

— Как здесь жутко, — негромко сказала она. — Куда мы идем?

Они поднимались на холм. На склоне холма росли высоченные деревья с густой кроной. Стало темно, будто опустились вечерние сумерки: казалось, сейчас наступит ночь. Женя посмотрел на часы, они показывали второй час. Завалы из деревьев, и мертвых и еще живых — с зелеными только что увядшими ветками — были такие плотные и высокие, что казалось, это не природные завалы, а ограждение, сделанное специально руками людей. Но он отбросил мысль как никчемную. Идти стало трудно, несмотря на то, что здесь, под густым покровом, совсем было нежарко. Нужно было лезть через завал, искать проход, но так как проход не находился, снова перелезать, продираться. Они не заметили, как с хорошей и ровной дороги попали в это мрачное место.

Женя все внимание сосредоточил на дороге, сберегая ногу.

— Надо бы крикнуть им, — сказал Андрей, но кричать не стал. — Куда они пропали?..

— Ты выстрели, — сказала Алена, показывая на ружье, которое нес Женя.

— Нет.

Он и сам не мог понять, почему он всею душой согласен с ответом Андрея; инстинкт подсказывал, что следует соблюдать тишину, не открывая себя — кому? лесному божеству? людям, способным на зверство и безжалостность? сказочным чудовищам, населяющим такие мрачные места? Он так чувствовал — и видел то же самое у Алены и у Андрея — в какую гнетущую зону попали они.

Нога у него болела, но боль была терпимая, пока он ставил ногу аккуратно и прямо на землю; но если случалось поставить под малейшим углом — сустав не выдерживал нагрузки.

Какие-то ветки были набросаны, словно их стащили сюда со всей тайги от Приполярного Урала до Южного, и от самого Енисея — в человеческий рост и вперед на глубину десяти метров, насколько можно было рассмотреть, стоя ниже по склону. Женя попробовал обойти слева и вернулся, там оказалось еще хуже. Это сооружение из ветвей так улежалось и переплелось, что не возникло мысли расчистить путь через них.

Они пошли правее. Тут навалены были вековые стволы — друг на друге, накрест, поперек — и росли высокие деревья, закрывающие небо, нагнетающие темноту и сырой холод под себя: ни кусочка голубого не видно было вверху.

Когда они, наконец, вошли наверх, сил вовсе не осталось. Они сделали несколько шагов, не встречая препятствий.

И наверху было темно и мрачно, но завалов пока что не встретилось.

Вскоре они увидели нечто вроде сараюшки, на четырех столбах высоко поднятой над землей, без дверей и окон. Она имела три стенки, а с четвертой стороны просто ничего не было. По размерам это был ящик, какой обычно ставят на курьи ножки в местах, подверженных наводнению, или чтобы уберечь припасы от лесного зверя. Ящик, впрочем, по величине способен был уместить двух-трех взрослых человек без стеснения, но только в положении лежа или сидя — встать в нем в полный рост было нельзя.

Заглянуть в него можно было бы с пенька высотой со стол, а так, с земли, видно было лишь, что там лежит какая-то шкура и куски чего-то коричнево-бурого, похожие на засохшее мясо. Ни лестницы, ни иного подобного приспособления поблизости не обнаруживалось.

Женя взялся за столб, желая залезть и рассмотреть подробнее обстановку внутри сараюшки.

— Не надо, — попросили Алена и Андрей.

Он сам почувствовал, что лучше не надо.

Они поговорили немного, для чего и кем сделано это сооружение, говорили вполголоса, словно таясь от кого-то невидимого, но бывшего поблизости, — и пошли прочь.

Женя обернулся и еще раз посмотрел на этот странный — то ли домик, то ли конуру — на четырех столбах высоко над землею, он стоял на небольшой поляне. А дальше снова сомкнулись почти вплотную вековые ели и кедры.

Женя начал подозревать, что они заблудились. Солнца не было здесь, и невозможно было определить, где восток, где запад. Он стал смотреть по деревьям, на какой стороне больше ветвей, на какой — мха и лишайников, но подлесок был такой хилый и слабый, все казалось одно и то же, а на больших деревьях, уходящих вершинами далеко ввысь, ничего не удавалось разглядеть.

Они сильно взяли влево и подошли к крутому склону. Женя рассудил, что лучше ошибиться влево, чем вправо, потому что в первом случае они либо движутся в направлении Урала и тогда рано или поздно пересекут путь основной группы, а тогда уж наверняка заметят какие-нибудь следы, либо возвратятся к жилищу манси, на худой конец, и начнут свой переход сначала.

Некоторое время они передвигались над крутым склоном, перелезая через поваленные деревья, но обходя густые сплетения растительности, сквозь которые нельзя было пробиться.

В одном месте, внизу по склону, тьма была несколько разреженней, и Женя подумал, что, может быть, надо спуститься туда: возможно, повезет увидеть хоть краешек солнца или хоть один луч, по которому удастся определить направление. Он чувствовал, как качает от усталости. Вместо лиц у Алены и Андрея сделались бледные, взопрелые маски; они еле шли.

— Глядите!.. — шепотом сказала Алена, указывая рукой. — Что это?.. Ой-й...

— Где? — спросил Андрей, поддаваясь ее ужасу.

Женя уже заметил то, на что она показывала. Под горой, на расстоянии десяти-пятнадцати метров, на дереве висел человек. Было темно — но его хорошо было видно. Это был взрослый мужчина, несколько странный, и висел он странно — держа голову очень прямо, что не свойственно для повешенного, он будто прилеплен был к дереву лбом, и тело у него, плечи, руки, было прямое, словно он стоял по стойке смирно; нереально легким по весу должно было бы быть тело, чтобы висеть таким образом.

И тут ему пришло в голову, что он видит бутафорию — идол манси. Оно хорошо было замаскировано, и если бы Алена прошла всего еще один шаг дальше, она не увидела бы его. Случайный взгляд в сторону открыл им невиданное, быть может, ни одним цивилизованным человеком чудо. Да, это был идол, Женя уже больше не сомневался.

— Это не человек, — сказал Андрей.

Оно было сделано, видимо, из коры. У него было красное, темно-красное лицо, черная голова, все остальное было желтое. Хорошо видны были плечи, руки; ниже пояса мешали видеть сплетения ветвей. Женя увидел, что между деревом и его лбом имеется небольшая палка, может быть, сук того же дерева, и, как показалось, эта-то палка и удерживала его.

Оттого, что повешенный превратился в идола, беспокойство не уменьшилось, хотя причина беспокойства изменилась: они нечаянно оказались в самом сердце недоступного, в святая святых язычников.

— Жалко, — сказала Алена, — все убежали, и нет фотоаппарата.

— Здесь все равно бы ничего не вышло, — сказал Андрей, не повышая голоса. — Надо уходить отсюда. Скорее. Это их Бог... или что-то такое. Дай ружье, на всякий случай.

— Бог? — шепотом повторила Алена и оглянулась с испугом.

— Ну, что ж, уйдем, — сказал Женя.

— Если еще не поздно, — сказал Андрей.

— Если б не устали — можно подойти и посмотреть, — сказала Алена.

— Подойти, посмотреть... — передразнил Андрей.

Она быстро и послушно сказала:

— Но лучше уйти.

— Если не поздно, — повторил Андрей.

— Да перестань каркать! Пошли. — Женя внимательно обвел глазами деревья вокруг, ветки, сплетения веток бесконечно повторялись, создавая ложные контуры, фигуры, целые сцены можно было домыслить, нечаянно попав взглядом на подходящее узорчатое пятно; он впервые в жизни испытал зловещее чувство невидимой опасности. Он вдруг посмотрел и воспринял окружающее глазами и ощущениями Алены. — Нет ничего. Никого... Идем спокойно. Давай-ка выстрели — пора уж им начать нас искать.

Он постарался идти ближе к Алене и так, чтобы она находилась посередине между ним и Андреем.

Где-то вдалеке, впереди, раздался винтовочный выстрел.

— Там они! — обрадованно произнесла Алена.

— А может, там?.. Не поймешь.

— Да нет. Там, — сказала она Андрею. — Мы правильно идем.

— Мне тоже кажется, что там, — сказал Женя.

Андрей поднял кверху стволы и выстрелил из обоих. В ответ они снова услышали винтовочный выстрел, уже близко. Они спускались вниз по склону: получилось, что перешли весь холм. Андрей и Женя, приложив руки ко рту, стали кричать, и где-то недалеко им ответил крик.

Настроение у троицы переменилось в бодрое, но физические силы иссякли полностью.

Навстречу им быстрым шагом шел налегке Виктор.

— Эх, вы. Бегунки, — сказала Алена. — Мы такое чудо видели. Только страшно. А если б вы не убежали...

— Было бы не так страшно, — с усмешкой добавил Андрей.

Вслед за Виктором к ним вышел Николай.

— Пропащие души, — деловито сказал он, без иронии, без упрека — серьезно и сухо, как если бы встретил их на минуточку в городе Москве на одной из станций метро. — Мы устали отдыхать, пока вы-вы... гуливаетесь...

— Друзья наши... дохнут от злости. — Виктор засмеялся притворно весело. — У них пятки чешутся... Где вы пропали!

— Это вы пропали!.. А нас бросили.

— Всё! Молчу, — сказал Виктор. — Женщина говорит только правду, с ней не спорь. — Он продолжал смеяться.

— Андрей прав. Когда еще сюда попадем? Никогда. А вам бы только пробежать, и все. И ничего не увидите. Можно было не уезжать из Москвы.

— Ладно. Пойдем черепашьим шагом, — сказал Николай.

— Пора делать дневку, — со вздохом сказал Виктор.

— Зачем ты переиначиваешь мои слова! Я не говорила черепашьим шагом!.. — Тем временем Николай снимал с нее рюкзак и влезал в его лямки.

Андрей выпрямился, на лице отобразилось удовольствие. Он стал говорить о том, что смысл походов, по его мнению, в том-то и том-то, а не в том-то — идя весело и споро.

Женя из-за больной ноги отстал от них.

Группа сидела и стояла вокруг сложенных на земле рюкзаков. Они хорошо отдохнули, и только беспрерывная война с комарами нервировала их. К тому времени, когда Женя приблизился, они уже поднялись и стали надевать рюкзаки.

В одном месте пришлось преодолевать густые заросли кустарника, и деревья стояли тесно, цепляли рюкзак, Женя с трудом протаскивал его за собой сквозь узкий просвет; под ногами мешались рытвины, мертвые коряги, останки стволов. Он споткнулся, потерял равновесие и тяжело встал на правую ногу: сустав тут же отозвался пронизывающей болью, нога вывернулась, и Женя рухнул на землю. Он полежал полминуты, потом освободился от рюкзака, встал на ноги и после этого поднял и надел рюкзак. Пока он все это проделал — как будто усталость несколько отошла.

Он решил попробовать до конца дня не обращать внимания на комаров: не отгонять их, не бить и не мазаться диметилфталатом — лишь отмахиваться иногда, если будут лезть в глаза или в рот. На него сошло покорное отупение и дикарская вера в то, что если он не станет бить их, они обязательно поймут и, в свою очередь, оставят его в покое. Кроме прочего, вполне материалистическое соображение убедило его: запах раздавленных комаров, насосавшихся крови, мог притягивать живых их собратьев.

Небольшие привалы устраивались каждые тридцать-сорок минут. На длительный отдых встали около трех часов дня. Вскипятили чай. Воду брали уже в Вижае.

Временная стоянка на берегу реки, на мысочке, оказалась очень удачной: мысочек продувало ветерком, комары исчезли. Быстрая река текла между огромными валунами, шумела, разговаривала на разные лады. Женя прикрыл глаза, и показалось, что рядом движется толпа людей, шумит, разговаривает, вскрикивает — это так забавлялась река на перекате.

Когда они закусывали, послышался стрекот мотора над лесом. Вертолет облетел их на небольшой высоте и удалился вдоль ущелья. Они еще долго могли видеть его, как он летит; в ту сторону и им надо было идти.

— Ищут беглых.

— Пересчитали нас...

— Но нас больше.

Во второй половине дня тиранство мух заставило их страдать едва ли не сильнее, чем мучительство комаров.

— О, великомученики, — произнес Николай.

Обыкновенные мухи, такие же, как дома в Москве — правда, у некоторых задик словно обрублен треугольником — неслышно садились на открытую кожу и прогрызали аккуратную цилиндрическую шахту, углубляя ее вплоть до мяса. Только в последний момент человек чувствовал острую сумасшедшую боль — в самом деле боль сводила с ума. Почти никогда не удавалось убить муху. Все последующие старались укусить в одно и то же место, продолжить начатую разработку.

Виктор истерично закричал, бросил патефон, скинул судорожным рывком рюкзак и побежал, не соображая куда бежит; секунд через десять сознание вернулось к нему: проклиная мух, он возвратился к вещам. Он смущенно улыбался.

— Нет, так невозможно. Ольга! доставай бинт!.. — Он стал заматывать ладони обеих рук. — Ладонь прокусывает. Потно здесь, что ли... Как ни слежу, она все равно пробирается. Вот, гляди. Невозможно!.. Ха-ха! В ладонь кусает, первый раз такое. О, Господи...

— Ну, ты же хотел тайгу понюхать, — сказал Андрей.

— Замолчи! Мухи тут... и еще ты.

— Псих, — сказал Андрей.

— Замолчи! — закричал Виктор.

— Брось сходить с ума, — сказал Женя.

— Ну, он!.. Ты же видишь! — Виктор рывком отвернулся, сжав зубы.

— Сам виноват, — сказал Андрей. — Никто тебя не заставляет тащить лишнюю тяжесть. И так-то еле можно продраться по этой тайге. Говорили, как человеку...

Виктор молчал.

Весь день мухи мучили их. У Жени болела нога. Пермяки, чьи рюкзаки были легче, с неудовольствием соглашались на постоянные привалы. Они скромно помалкивали, приглядывались, прислушивались к москвичам; но лица их выражали откровенное нетерпение. Но и они к вечеру полностью были без сил. Все согласились на том, чтобы не дежурить в эту ночь. Легли в палатках, завязали двери. Андрей положил рядом с собой заряженное ружье. Виктор, Николай, Женя вынули из чехлов топорики и положили их под рукой.

Женя догадался, как надо залезать в спальный мешок. Получился настоящий ритуал. Он хорошо вытряхнул мешок, подержал его над дымом и тут же скатал от ног к голове, плотно, тщательно завернув капюшон: ни одного комара не осталось внутри. Потом, уже в палатке, он сел перед мешком и чуть-чуть откатав его, обмахивая ноги от комаров, засунул ноги в мешок; затем он помахал вокруг живота и поясницы, еще откатал мешок и залез глубже. Так он постепенно влез в него целиком с головой, застегнул молнию, завязал тесемки капюшона, предпочитая лучше страдать от недостатка свежего воздуха, чем не спать ночь от комариных укусов.

Несколько комаров загудело в его персональном гнездышке, но только несколько, а не несколько сотен и тысяч — ненасытных, неутомимых наружных разбойников.

Опыт содружества с комарами, когда он заставил себя мириться с их кровопийством в течение дня, не дал ничего хорошего: они не прекратили и не уменьшили враждебности. Он достиг одного результата — лицо и руки, особенно пальцы, так распухли, чесались, громадные шишки, накусанные комарами, болели, правый глаз почти не виден был за распухшей щекой и верхним веком; все лицо словно перекосило. Над ним смеялись, веселились за ужином; но и у них вид не намного был приличнее.

Он заснул сразу, успев подумать, что палатку можно отвязать, уронить на них, можно стащить их без лишних хлопот в реку. Они запутаются, вовек не выберутся из образовавшегося хаоса. Спал беспокойно, просыпаясь на минуту, слышал, как разговаривает река, журчит, громко передразнивая людские голоса, казалось, люди ходят, топают ногами, задают вопросы и отвечают; к палаткам из леса можно было подойти без всяких предосторожностей, и они ничего не услышали бы. Он нащупывал топорик под собой и опять засыпал. Речные голоса мешали, он никак не мог привыкнуть. Андрей вздрагивал во сне. Виктор стонал.

— Ой, куда же ты пошла? — Алена села посреди ночи, засмеялась быстро и снова легла, уснула дальше. Ему стало смешно, он понял, она так сказала о подушке из свернутой одежды, которая выскользнула из-под головы у нее.

Утром он удивился, что они лежат в палатке, палатка стоит, они живы и здоровы, просыпаются, выходят на солнышко и на потребу комарам.

Пермяки в сторонке посовещались, после чего объявили, что уходят одни. Их сроки не позволяли им идти медленно.

Москвичи не спеша позавтракали.

— Откололись от нас. Ну, черт с ними!.. У нас музыка, — сказал Виктор.

К нему в носок заполз муравей. Получился сильный ожог. Виктор разулся, показал Жене. Николай подошел посмотреть:

— Ничего, Витя. Радуйся, что это не энцефалитный клещ.

Налетела туча комаров.

Потом целый день — непроходимая тайга, болота, бурелом, преграждающий путь вдоль берега. Переходы вброд через реки, впадающие в Вижай, и через него, если отвесная скала омывалась его течением. Комары.

Днем свершилось торжественное оставление патефона. Виктор смеялся и не смотрел никому в глаза. Поставили пластинку и под музыку пошли от него. С вершины холма открывался вид на реку, на дальний лес за рекой. Некоторое время слышна была музыка. Склон, по которому они спускались, порос деревьями-великанами, отстоящими одно от другого на много метров, здесь не было завалов, а росла зеленая луговая трава, и вся жизнерадостная панорама веселила сердце.

Вскоре они попали в мертвую тайгу и несколько часов шли, не видя ей конца и края. Стояли деревья без коры, без единой зеленой иголочки — трухлявые, грязно-серые, мертвые — но стояли; под ними не было живой травинки. Даже воздух здесь, попадая в легкие, приносил уныние. В подавленном настроении они пробирались между мертвыми деревьями, небо хорошо просвечивало через них, но казалось не голубым, а тоже грязно-серым. Ямы, гнилые стволы на земле, упавшие когда-то сами по себе, не помогали ни быстроте движения, ни бодрости.

— Откололись от нас, черти, — сказал Виктор вечером за ужином. — Одни дойдем.

О ночном дежурстве никто не вспомнил. Легли спать. Тупая усталость превратила страх, мысли об осторожности в беззаботную уверенность. Ни о чем не хотелось думать, хотелось отдыха.

Наутро перегорела перекладина для костра. Завтрак разлился. В котел уже была запущена предпоследняя банка тушенки. Виктор схватил палку и поспешно выгребал куски мяса из костра.

Оля глядела на его упражнения и смеялась.

Андрей выругался со злостью, повернул угрюмое лицо к реке, сказал твердо:

— Если мы еще не совсем идиоты — пошли обратно.

— Еще чего, — возразила Оля.

Николай молча и насмешливо смотрел на него. Позднее, днем, он дважды лазил на деревья, хотел увидеть гору, к которой они шли, но ничего не увидел. Направление определяли по кроку и по солнцу. Женя, учитывая час дня, мог точно указать северо-запад. Оля заметила:

— Как ты хорошо ориентируешься. Откуда ты это знаешь?

Он объяснил ей нехитрую премудрость, она выслушала — и не поняла. Опухоль на его лице и на руках от позавчерашних укусов несколько отошла, правый глаз видел почти нормально, но кругом набрякшая кожа не разгладилась полностью, и шишки на руках — и одна шишка на скуле — где накусано было много и много раз, пока еще оставались.

— Какой здоровый климат, — восхитилась Алена. — В Москве давно бы зачихали и закашляли. Все время с мокрыми ногами.

— В ледяной воде ходим! — Оля победно сверкнула глазами. Женя увидел у нее отчетливые темно-синие круги вокруг глаз; он хотел что-то вспомнить, но воспоминание, готовое возникнуть по ассоциации, ускользнуло из сознания.

— Микробов нет, — сказал Николай.

— Да, правда. Здесь, наверное, чистейший воздух, — сказала Алена.

— Ерунда. Микробы везде есть. Чушь! Просто настрой такой, что нельзя заболеть. Понимаете?.. Нельзя заболеть — и не заболеваем... — Виктор непонятно раздражился, как всегда в последние день-два, ни из-за чего, хотя после оставления патефона, казалось бы, он должен чувствовать облегчение, избыток сил.

Его недовольство Андреем возрастало почти до ненависти. С своею раненой рукой Андрей ничего не мог делать, рана затянулась без нагноения, кажется, но рука болела при каждом сотрясении, он шел поэтому медленно, медленней Жени, на остановках спешил сесть все равно на что, не брал в руки ни топора, ни колышка для палатки, и все равно к вечеру повязка его делалась черная от грязи.

Все в природе стремится к равновесному состоянию: такой характер, как Виктор Славин, ненавидя Андрея, считая себя вправе, по дружбе, взрываться от пустяковой обиды на Николая, — нашел себе «союзника», объект доверительности и даже сердечности в менее близком человеке, в Жене. Но Женя отнюдь не был уверен, что через день Виктор не поменяет свои симпатии и антипатии. Проснувшись рано утром, до восхода солнца, он установил причину нервозности, упадка сил у него — тот вместе с Олей возвращался из леса к палатке, в белесых, сырых сумерках они шли в обнимку. Увидев его, Виктор отстранился от Оли и пошел по кругу, как фигурист-конькобежец, по длинной дуге приблизился к стоянке; Оля к тому времени заползла в палатку. И тогда Женя вспомнил непонятную раздражительность, и как вечерами после ужина они тоже исчезали вдвоем — не замечаемое прежде сознанием, теперь разом все восстановилось в памяти.

На пятый день они шли еще по Азии.

На обед получили по сухарику, намазанному топленым маслом, и по два куска сахара. Только встали и пошли, Оля спохватилась, что на бидоне нет крышки. Вернулись, начали искать место, оно было где-то возле, но не могли найти: все казалось одно и то же, те же деревья, корни, полянки, все похоже в точности. Потратили минут пятнадцать, крышку не нашли, завернули верх бидона куском тряпки.

Во второй половине следующего дня вышли к горе. Поднялись к снежному склону. Ниже снега текли ручьи. Перешли метров двести снега, и над ним остановились в карликовых елочках и березках.

— Красотища, — сказал Николай.

Скинув рюкзаки, они постояли, глядя на панораму гор на севере и на юге; запад был закрыт пологой горой, слева и справа от нее поднимались две вершины — Ишерим и Ойка-чатур.

— Точно вышли. Промежду... Ай да мы!.. Ай, голова! — Виктор ладонью треснул Николая по спине.

— Я при чем? — Николай болезненно усмехнулся, отодвигаясь от восторженного приятеля. — Все мы молодцы. Вон, Андрюша молодец.

— О, Андрюша, — сказал Виктор.

— Мы ведь уже вчера подниматься начали? Ветерок дул, — сказала Оля. — Комаров нет весь день.

— Прохладно...

— Оденься, Алена, — сказал Николай.

— Рано радуетесь, — сказал Виктор. — Во, мошкара. У-у, отвяжитесь, паразиты!.. Против них не помогает диметилфталат...

Котел с водой висел над огнем около часа и не закипал. Стемнело сразу, хотя и позже обычного.

— Ничего не понимаю, — сказала Оля. — Чем выше, тем при меньшей температуре должна закипать вода.

Решили сделать и выпить чай из незакипевшей воды. От мошкары не стало житья, она залезала во все щелочки, в носки, кусала пальцы ног, спрятанные в ботинках.

— Кажется, опять у меня распух глаз, — сказал Женя.

— Покажи. — Алена подошла к нему.

— Слабость какая-то... Силы пропали, — сказала Оля.

— Да. Ноги дрожат, — удивленно заметил Николай.

— Ну, если у таких гигантов, как Давыд, дрожат ноги... — Виктор обратился к Жене: — Пошли в кафетерий сходим... Черт, ноги... — Он начал смеяться. — Шатает... Идешь?

— Иду. — Он встал и тотчас почувствовал слабость. Они отошли несколько десятков метров. Приземистые деревья, изогнутые, скрученные — почти кусты, а не деревья — привычные, видимо, к сильным ветрам, не имеющие густой кроны, не закрыли бы их, если бы не темнота. — Как будто из меня всю энергию без остатка выкачали.

— Еще бы. Не жрем по-человечески. А вкалываем будь здоров. Давыд, дармоед, завел нас... Вот Давыд... — Он бормотал себе под нос, шутливо вспоминал Николая и смеялся, выплескивая иногда визгливые, слишком восторженные нотки. Они пошли назад, на самом деле шатаясь, на дрожащих ногах. — Давыд!.. — кричал Виктор, еще не дойдя до палатки. — Давыд! Сволочь!.. Людям уже исполнять нечем!

Он в палатке продолжал ругать Николая вперемешку с обрывками сиюминутных воспоминаний — и истерично смеялся. Все начали смеяться невеселым, болезненным смехом. Женя хотел пресечь в себе это безумное веселье, но нельзя было остановиться. Это был смех не от радости и счастья, а от слабости и усталости.

Смеялись долго, еще больше слабея и изнемогая, Женя кричал:

— Хватит!.. Довольно!.. Перестаньте смеяться!.. — и сам не мог перестать. И никто не останавливался.

Уговаривали друг друга и снова закатывались в истеричном смехе. Над маленьким, насыщенным мирком, заключенным в крошечную палатку, простерлось небо, звезды, кругом — беспредельные горы, а он надрывался от беспричинного смеха; и неизвестно, до чего бы они досмеялись, если бы им, в конце концов, не удалось с большим трудом успокоиться.

Они уснули. Небо ясное над ними. С погодой повезло очень.

дальше >>

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

Rambler's
      Top100