Роман Литван. Побег в ГУЛАГ

ИЛИ

СУДЬБА И ЖИЗНЬ ВОЛЬКО КУПЕРШТЕЙНА

(Повесть)

17. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Волько Куперштейн принял небольшую столовую в двадцати километрах от прежнего лагпункта, в его же филиале, и стал работать на полусвободном положении — с пропуском, без режимного обязательного досмотра, без охранников. Майор не обманул, не забылвыполнил свое обещание.

В поселке жили машинисты, кочегары, охранники, освобожденные и такие же, как Волько, полусвободные; они, главным образом, составляли клиентуру его столовой. На кухне работали повар и раздатчица. Справляться было нетрудно, и в свободное время Волъко надумал изготовить нечто весьма и весьма ценное для этих Богом забытых мест — мыло. Когда-то в Маркулеште у одного родственника он наблюдал процесс изготовления мыла, а тут и сырье оказалось под рукой: кости, из которых варили суп, а потом выбрасывали. Сначала мысль его шла по пути сожаления при виде зря пропадающего и как будто небесполезного материала. Как использовать эти отработанные кости? — Обидно, что приходится выбрасывать.

И тут он вспомнил о мыле. Он освободил один котел, загрузил костями и поставил вариться. Процесс варки продолжался очень длительное время, после чего требовалось добавить каустическую соду и дать остыть.

Затем Волько нарезал мыло на кубики — получилась почти фирменная продукция.

Волько не продавал мыло, нашел иное применение. Во-первых, раздавал жителям поселка. Когда наступили теплые дни, устроил на дворе возле столовой несколько зонтиков от солнца, привесил рукомойники и положил брусочки мыла: пожалуйста, все желающие могли умыться, привести себя в порядок.

Местная публика не могла нарадоваться на заведующего столовой.

По железной дороге имени И. Сталина разъезжал начальник Управления лагерей Воркутинского округа генерал Мальцев. Разъезжал на персональной дрезине. Осматривал свое хозяйство, свою вотчину, безусловным и бесконтрольным господином которой являлся — господином всех объектов, домов, поездов и всех людей, независимо от их положения. Это был человек, от слова которого зависела жизнь и смерть любого, оказавшегося на подвластной ему территории.

Однажды дрезина генерала Мальцева остановилась в поселке Волько. Мальцев слез с дрезины, прогулялся по поселку, свита сопровождала его. Он был крупный, несколько отяжелевший от сытой и пьяной жизни мужчина лет сорока пяти, с красным надутым лицом и коровьими водянистыми глазами. Внезапно его взгляд упал на зонтики и рукомойники подле поселковой столовой.

— Вам здесь что, Ялта? Курорт?! — грозно спросил генерал Мальцев, привыкший говорить требовательно и властно. — Кто это сделал?

Начальник поселка стоял тут же, бледный и перепуганный едва не до обморочного состояния. Подошли поглазеть на высокого и редкого гостя рабочие, машинисты паровозов.

— Вот он... — залепетал начальник поселка. — Зав столовой... это сделал...

Тут машинисты набрались смелости и стали говорить наперебой:

— Знаете, какой паренек...

— Он нам дает мыло...

— Старается... все делает по-честному...

Генерал Мальцев повернулся к Волько:

— Где берешь мыло?

— Я сэкономил... Кости надо выбросить, а я взял и в котле сварил... Добавил каустика...

— Умеешь, значит? — сказал Мальцев. — Выдайте ему подарок! — бросил он через плечо своим людям. И прошел, не оборачиваясь.

Офицер достал из портфеля десять пачек махорки, протянул Волько:

— Держи, и гордись — удостоился похвалы самого начальника Управления! — Он посмотрел на Волько с усмешкой и как будто с доброжелательным интересом.

— Спасибо... — Волько не курил и раздал махорку машинистам. Сигарета в северных районах ценилась на вес золота.

— Володька, ты — чистое золото. — Машинисты похлопывали по плечу, улыбались весело. — Человек!..

К концу сорок пятого года у Волько получился лишний год заключения, он все еще оставался бесправным, рабски зависимым зеком. И жаловаться было некому, и опасно было напоминать о себе — сколько случаев повторного суда и добавления второго срока пришлось видеть. Следовало ждать, тосковать и молчать.

28 марта 1946 года.

Еще несколько месяцев прошло. Двадцать восьмого марта закрутила пурга, как будто упал мороз, промозгло сделалось снаружи. В такую погоду сидеть бы в тепле, у печки, глядеть, как в поддувале переливается пламя над кучкой раскаленного угля, а бушлат накинуть на спину, чтобы защититься от холодного воздуха, долетающего от дверей и окон. И никуда не трогаться отсюда.

Но вдруг дверь в столовую отворилась, вбежал начальник поселка и подбежал к Волько — лицо возбужденное, глаза вытаращены.

У Волько оборвалось сердце.

— Срочно давай!.. Тебя вызывают в Управление... Тебя освобождают!

Всё! — как ударом обуха. Что он скажет? зачем прибежал? Всё отброшено. ОСВОБОЖДАЮТ!!! В мозгу, в сердце — одно слово, одна мысль. Это и не радость вовсе, это переворот души, сумасшествие, это — счастье.

Волько вскочил на ноги и ничего не успев сказать, ничего не подумав взять с собой, побежал к дверям и выбежал из столовой. Бросился к железной дороге, влез на насыпь и по насыпи, по неровным шпалам — побежал что было сил. Другой дороги в Воркуту не было. Двадцать километров — он не подумал об этом, он так долго ждал этой минуты, он должен был добраться немедленно, сегодня же, и получить подтверждение счастливой новости.

Услышал, догоняет паровоз. Знакомый машинист, один из тех, кому было за что испытывать к нему чувство благодарности, — затормозил.

— Куда ты, Володька?.. Чего ты бежишь по шпалам?

Волько рассказал. Его взяли на паровоз, и менее чем через час он въехал со всеми удобствами в Воркуту.

Он знал, куда ему идти, бывал раньше. Мимо деревянных домиков, которыми тогда в основном застраивалась Воркута, по заснеженным улицам, он добрался до ОРСа ― главного управителя всеми столовыми и ресторанами Воркутинского округа. Вошел в длинный дощатый барак и у двери с табличкой «отдел кадров» постучался.

Девушка кадровичка не стала с ним заниматься, словно знала заранее о его приходе, — направила к начальнику отдела кадров.

— А, Куперштейн... С сегодняшнего дня ты уже вольный, — проговорил начальник, роясь в своих папках.

— Вольный!.. Могу ехать домой?

— Не-ет. Ты должен подписать договор, что остаешься работать на пять лет вольнонаемным... Да не вешай носа — плата двойная. Нам нужны работники. Давай подписывай договор.

И начальник отдела кадров подсунул ему бумагу. Вольнонаемный, больше не зек — счастье; но еще пять лет здесь, на ненавистном Севере, — до каких пор он будет оторван от своих родных, от друзей, от учебы, к которой стремился все годы — годы! — и никак не мог осуществить своей мечты! Волько медлил, не ставил подписи. Начальник увидел, что он колеблется.

— Подписывай, подписывай, Куперштейн. Все подписывают. — Суровый голос, не допускающий возражения, взгляд недобрый, угрожающий.

Волько взял ручку, подписал договор — приговор, сказал он мысленно. С тяжелым чувством вышел из отдела кадров. Вышел наружу, потолкался возле ОРСа, не зная, на что решиться. Потом вернулся назад, в барак, и направился к кабинету начальника ОРСа.

Его впустили. Он увидел сухощавого пожилого еврея со строгим и злым лицом, который не смотрел в глаза, смотрел как будто мимо, не желая даже взглядом соприкоснуться с собеседником. Выслушав Волько, Циглер сказал:

— Мы о тебе знаем. Знаем, что ты хорошо работал. Такие, как ты, нам нужны... Отправляйся к себе, работай дальше... Нет, нет, нет, никаких не может быть разговоров — дело решенное. Отправляйся, Куперштейн.

И Волько работал в той же столовой дальше. Теперь как вольнонаемный. У него был документ, разрешающий свободное передвижение. В нерабочее время он ездил в Воркуту — все-таки город, улицы, клуб. Появились знакомые ребята.

Не давала покоя мысль: как уехать отсюда? Однажды он записался на прием к генералу Мальцеву — хозяину всего и всех. И день приема настал.

В просторном кабинете на втором этаже деревянного, но большого и по-особенному отстроенного дома — генерал стоял у окна и вначале словно не замечал робкого посетителя.

— Здрасте, — произнес Волько.

— Что? что? — Налитое красно-кирпичное лицо генерала обратилось к Волько.

— Вы меня, наверное, знаете... Подарок сделали...

— А, мыловар. Такие работники мне нужны! Я все-все помню...

— А как же учиться? Я хочу учиться. Я вольный — почему мне еще пять лет дали?

— С тобой заключили договор. Будешь у нас учиться. В Горном техникуме. Получишь квартиру, женишься. Иди. Всё!

Нашли незаменимого работника! думал Волько с отчаянием. Непробиваемая стена. И нет выхода? так и гнить мне здесь еще пять лет? А за это время что еще случится? Что предпринять?

Один из приятелей подал совет:

— Пойди к прокурору города. Она еврейка. Жена Мальцева.

Девочка-секретарша спросила:

— К кому?

— Хочу к прокурору, — сказал Волько.

— Вот, можешь пройти к ее заместителю.

В «предбаннике» стоял стол секретарши, а налево и направо вели две двери. Она указала направо. И тут же из полуоткрытой этой двери раздался зычный мужской голос:

— Люся! зайди ко мне. — Секретарша поспешно пошла на голос.

Волько действовал по наитию. Он быстро пробежал расстояние до левой двери, схватился за ручку и рывком потянул на себя. Громадный кабинет, в глубине — массивный стол, а за ним женщина; он ее почти не видел от напряжения, он просто знал, что это та, что нужна ему. Он уже слышал торопливые шаги у себя за спиной, сейчас секретарша выставит его отсюда. И, обращаясь к женщине за столом, он быстро проговорил на идиш:

— Их вил реден мит ах. (Я хочу говорить с вами)

— Ты почему здесь!.. Выйди немедленно!.. Разве тебе разрешили!.. — Секретарша вбежала в кабинет и руками стала выталкивать Волько.

— Оставь его, — сказала прокурор. И, обращаясь к Волько: — Заходи.

Секретарша ушла. Он закрыл дверь. Приблизился к столу, поздоровался.

— Садись. Я слушаю тебя.

Он ей все рассказал — как хотел учиться, перебежал в Советский Союз... Но про Шомер-а-Цаир, братьев в Палестине умолчал: опыт — великое дело. Она подробно записала его рассказ, имя, место проживания и работы.

— Получите ответ, — сказала она. Красивая женщина, породистая, с строгим лицом, одетая в форменный китель с погонами; глаза были миндалевидные, карие, еврейские глаза.

Прошло два месяца. Волько работал и не знал, ждать чего-нибудь или не ждать. В один прекрасный день его вызвали в отдел кадров ОРСа.

— Получено письмо от прокурора Мальцевой. Можешь уехать...

— Могу?! — Волько подскочил, словно готовый немедленно бежать на поезд.

— Но ты должен подписать обходной лист и сдать мне. Иди к начальнику ОРС.

Он пошел к Циглеру.

— Дайте человека, я ему передам столовую...

— Что! — со злостью закричал Циглер, не глядя ему в глаза: — У меня нет никого!.. Иди, жди!

Ах, вот как! тоже со злостью подумал Волько. Он решил, что самодурство начальника ОРСа — не то препятствие, которое нельзя преодолеть.

И он стал узнавать, по какому адресу живет Циглер. Узнал, и рано-рано утром встал будто на часах у его дома. Мерз на холодном ветру, прятался за углом и ждал. Наконец, подъехали сани, запряженные лошадью, Циглер вышел, сел в сани и уехал. Волько обождал еще несколько минут. Затем вошел в дом.

Его встретила маленькая, щупленькая пожилая женщина с длинным носом — настоящая еврейка, подумал Волько. Он поздоровался на идиш, и затем весь разговор продолжался по-еврейски. Женщина предложила ему снять бушлат, сесть. В продолжение рассказа Волько ее доброе лицо меняло выражение от жалостливого до необычайно гневного.

— Ах, он негодяй!.. Бандит какой! — ругала она мужа. — Несчастный! Вот я ему задам!.. Идите спокойно — все наладится. И чтоб все теперь было у вас хорошо.

— Да, но он такой строгий... Говорит, такие люди нужны — подумаешь, незаменимый.

— Идите здоровый, все будет хорошо. Я вам обещаю. — Доброе-доброе лицо все в морщинах и большие ласковые глаза — Волько запомнил на всю жизнь.

Через два дня вызвали его в ОРС.

— Пожаловался на меня? — угрюмо спросил Циглер, избегая встретиться глазами.

— Да я не жаловался... Просто... учиться надо, я столько лет ждал...

— Давай подпишу, — сказал Циглер.

Это был счастливейший момент! Он мог ехать. Он был по-настоящему свободен.

Редко шли пассажирские поезда, достать билет оказалось так же тяжело, как получить разрешение в ОРСе. Помогли знакомые железнодорожники. В отделе кадров выдали, вместо паспорта, бланк по статье номер тридцать девять: минус крупные города и местность вблизи государственной границы, то есть запрещение на проживание в указанных местах. Но — это потом разберемся, а сейчас еду! Еду домой!

Он не подозревал, насколько ему повезло. Еще миллионы людей, ни в чем неповинных, — не десятки и не сотни тысяч — миллионы (!) оставались на погибель в тюрьмах, в лагерях здесь, в Воркуте, на Урале, и на далекой страшной Колыме, и по всему необъятному Советскому Союзу. Они оставались на каторге, им предстояло мучиться, надеяться, умирать еще приблизительно десять лет, когда откроются ворота лагерей и тюрем и многие проведут в этом аду по пятнадцать и двадцать лет; миллионы не дожили до освобождения.

18. СУДЬБА

Будто на счастливых крыльях — Волько ехал в поезде и приехал в Москву. Июль сорок шестого. Послевоенная Москва кишела людьми. Огромный город, троллейбусы, автобусы, трамваи. Разноцветная толпа на улицах. Асфальтированная мостовая и тротуары. Высокие каменные здания. Дворцы. На это стоило посмотреть, впитать в себя после столетнего, казалось, барачного, угрюмого северного пейзажа. Нет овчарок, охранников с винтовками, колючей проволоки, вышек — не верилось, что он в Москве.

На Курском вокзале толпы людей в ожидании поездов спали вповалку. Здесь была словно особая зона — грязь, теснота, тяжелый запах. Ничего общего с той красивой жизнью, которую можно было наблюдать на московских улицах и площадях. Вокзал чем-то сильно напоминал барачную лагерную жизнь.

Волько захотелось посмотреть Москву, остаться на несколько дней.

Но что делать с деревянным чемоданчиком? Не таскать его с собой. Он подсмотрел, на вокзале, возле двери железнодорожной милиции, красная железная лестница вела наверх, на крышу вокзала. Подумал, рискну, оставлю на крыше, вроде бы не должны воры промышлять рядом с милицией. Залез наверх по лестнице, поставил чемодан в закутке, за выступом, и со свободными руками спустился вниз. Здесь был фонтанчик, он помылся. На нем был приличный костюм, и он мог гулять теперь по Москве, по центру, не выделяясь из толпы всех прочих свободных людей.

Костюм он смог купить таким образом. Еще в Воркуте, накануне отъезда, Волько купил на память национальную одежду ненца: единый меховой комбинезон с чунями и капюшоном. В Москве он понял, что ненецкий костюм, образно говоря, не является предметом первой необходимости. Он его продал на толкучке, а взамен купил себе в магазине этот костюм. Зашел в парикмахерскую, там ему помыли голову, постригли. Он ощутил прекрасную легкость свободного человека.

Вот только в гостинице случилась неудача. Без паспорта, с бланком по статье тридцать девять, с ним не захотели разговаривать. Речи не могло быть о том, чтобы поселиться в гостинице. Но он не огорчился. Пошел дальше бродить по Москве.

Вечером вернулся на вокзал. Осмотрелся, никто не наблюдает за ним, поднялся по лестнице на крышу. Чемоданчик стоял на месте. Волько постелил тряпки, что оказались при нем. Лег и уснул сном усталого, довольного жизнью человека.

Утром спустился вниз, умылся в фонтанчике и отправился на прогулку по Москве. Так он прожил несколько дней, пока не решил, что хватит, пора ехать в Бельцы, домой.

На Киевском вокзале, откуда отправлялись поезда на Кишинев и Бельцы, билетов не было. Люди лежали по две недели. Именно так ему сказала кассирша в окошке, но когда он показал ей свой бланк, она изменила тон:

— Что ты тут делаешь? Тебе запрещено находиться — ни одной минуты!.. Иди в офицерскую кассу.

Хоть какая-то польза от этого бланка, подумал Волько и пошел в офицерскую кассу. Сразу выдали билет, и он без приключений доехал до Бессарабии, которая теперь называлась Молдавией.

Волько смотрел в окно. Маркулешт. Родное местечко. Полностью разрушенное. В это время на соседнем пути остановился встречный поезд.

— Гляди, Лева твой! — Знакомый, который подсел в Кишиневе, показал на платформу.

Волько спрыгнул, Лева увидел его, закричал, называя по имени. Они обнялись. Лева плакал.

— Мы уже сделали кодеш по тебе, — сквозь слезы говорил Лева. — Что с мамой будет. — Он пересел в поезд Волько, и они поехали в Бельцы.

В первую же субботу Лева устроил банкет. Все жили у него — мама, сестра, теперь Волько. Он работал заведующим складом мебельной фабрики.

Многочисленная родня, дяди, тети, друзья Волько — приходили посмотреть на него, поговорить. Он все рассказывал откровенно, ничего не скрывая. Да люди сами уже разобрались, что к чему, почти не удивлялись.

Через день он поехал в Сороки навестить техникум, отыскать тамошних друзей. Никого из молодежи он не встретил. Только старшее поколение осталось. Брат лучшего друга — фотограф Розенблат сказал сокрушенно:

— Погиб на войне... — Сидели, говорили. — Когда ты убежал, такой был шум!.. Стрельба. Жандармы. Думали, убили тебя... Будешь жить теперь две жизни — такая примета...

Но Волько уже некоторое время не слушал его, отвечал машинально. Он увидел на застекленной витрине фото незнакомой девочки, красивой девочки: жакет, белый воротничок, в ее скромной красоте была необъяснимая прелесть, глаза смотрели серьезно, казалось, в их отблеске проглядывает ее прекрасная душа.

— Кто эта девочка? тоже сорочанка?.. Что-то я не помню.

— Нет, она живет с отцом, с мачехой, они из Згурицы. Она одна у отца.

— Вы мне этот портрет продадите? — неожиданно сказал Волько.

— Как это так?

— Продайте мне один. Я никому не покажу. Я не подведу вас.

— Нельзя такие вещи без разрешения хозяина делать.

— Хорошо. Скажите мне, сколько я должен заплатить.

Розенблат колебался. Наконец, он открыл ящик стола, порылся в нем и протянул Волько фотокарточку.

— Смотри не подведи меня. Неудобно... без разрешения...

Волько взял портрет и попрощался. Облик красивой девочки заполнил его воображение.

Как ее отыскать? На улице он встретил парня в солдатской шинели, в кирзовых сапогах. Они замедлили шаг, стали вглядываться друг другу в лицо. Оказалось, парень тоже из Маркулешта, вернулся с фронта, а там все разрушено, он живет у дяди в Сороках.

Волько показал ему фотографию, но парень не знал, кто это. Как отыскать? как познакомиться? спросил Волько.

— Знаешь что? В субботу в медицинском техникуме танцевальный вечер. Встретимся с тобой и пойдем на танцы. Там увидим. Договорились?

Волько никогда в жизни не танцевал.

— Договорились, — сказал он.

И вот суббота. Светлый зал. Много молодежи. Музыка. Он сразу увидел ее в толпе. Фронтовик подошел, спросил, Волько показал ему. Через минуту он уже был представлен большой компании, и фронтовик знакомил его с Раисой.

Зазвучало танго, все убежали танцевать. Волько сел на стул и стал смотреть.

— Володя, ты не танцуешь? — спросила какая-то полузнакомая девочка. — Извини, я оставлю боты свои?

— Пожалуйста, пожалуйста, — охотно откликнулся Волько.

Подошла другая девочка:

— Володя, можно оставить муфту? Покараулишь?

— Ой, Володя, ты не танцуешь — я оставлю сумочку.

— Пальто...

— Еще пальто и шаль...

Он сидел, заваленный одеждой, тем более, что все уже оценивали его, как непременного караульщика, и рады были воспользоваться предоставленной возможностью потанцевать налегке. У него кипело на душе так сильно, что когда танцы закончились, он выхватил из середины кучи серое пальто и бросился к Раисе, не заботясь остальными вещами. От волнения он не заметил, что подает пальто рукавами вперед, и обругал себя: так опростоволоситься — даже пальто не подал как следует.

Они вышли и пошли вместе по улицам. Было тихо, спокойно в вечернем городе, а внутри будто звенела натянутой тетивой напряженная радость встречи, даже привкус у воздуха сделался новый, пульсирующий и вместе с тем умиротворенный: Волько чувствовал себя как чувствует путник, достигший, наконец, цели, к которой тяжело и много-много времени добирался, но еще не знает, что ждет его в этом месте его упований.

— Можно будет... еще встретиться? — спросил Волько. Рая кивнула. — А куда мне прийти?

Она назвала адрес. Он проводил ее. На следующее утро, в воскресенье, он уехал обратно в Бельцы. И начиная с этого вечера каждый свой выходной день он ездил в Сороки. Через некоторое время Волько познакомился с отцом и мачехой Раи.

19. СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Когда поселились в Сороках — после страшного Бершета — Рая, пройдя за один год два класса средней школы, закончила семилетку и затем поступила в медицинский техникум на акушерское отделение. Шимон Шерман тоже жил здесь и тоже учился в техникуме, но на молдавском, а Рая была на русском обучении.

Первое время жили очень трудно и бедно. Не было самых необходимых предметов домашнего обихода — одеял, тарелок, кастрюль. Отец пошел работать, чтобы прокормить себя и дочь, много разъезжал по командировкам. Однажды он заехал в Марамоневку, ту деревню, в которой они поселились перед началом войны. Крестьяне вернули ему все. Даже золотые часы принес человек; отец сунул ему их в тот момент, когда его и Дору угоняли фашисты из деревни.

Рая неожиданно сделалась большой хозяйкой. И не знала, что надо делать со всем этим внезапно свалившимся на нее добром — сковородами, подушками и прочими вещами. Старалась учиться у людей. Совмещать учебу и хозяйство было невероятно тяжело. Отец видел это. Однажды он пришел домой с женщиной:

— Познакомься, Раечка. Твоя будущая мать. Тебе станет легче, ты сможешь теперь только учиться и добьешься того, чего хочешь... — Ему в тот год исполнилось пятьдесят лет.

Обернулось все для Раи новыми заботами и переживаниями — «мать» оказалась типичной мачехой. Вместо помощи и облегчения — она принялась командовать: тут не сделала, не так сделала... Целый день проходил в хозяйственных хлопотах под надзором злой женщины. Заниматься удавалось лишь по ночам. В довершение всего Рая стала замечать, как мачеха ловит любой момент, чтобы выдать ее замуж буквально за каждого, чтобы избавиться от нее. У них была разница в возрасте двадцать лет, всего только, и что там происходило в душе этой еще нестарой и тоже много пережившей женщины — трудно было понять: она тоже провела всю войну в концлагере, там потеряла мужа, ребенка...

Были ссоры, попреки — будто Рая не в своем доме жила и не со своим отцом. Она плакала молча, отцу не рассказывала ничего.

Очень сильно помогал в учебе все тот же Шимон. Они дружили, у них была хорошая дружба, общее пережитое сблизило их. Но они никогда не говорили, не вспоминали о том аде.

Посреди всех этих событий Рая познакомилась на танцах с Волько.

У брата Левы, работавшего заведующим складом мебельной фабрики, было много знакомых. Он устроил Волько рабочим тоже на склад в железнодорожный ОРС. Но было одно препятствие — у Волько не было прописки, а с бланком по статье тридцать девять нечего было мечтать получить прописку и паспорт.

Нашелся человек, который за деньги мог устроить это дело. Порядок получения паспорта был такой, что сначала человек должен был встать на учет в военкомате и получить военный билет, а затем уже с военным билетом идти в паспортный стол милиции.

— Подойди в военкомат, — сказал устроитель через какое-то время, — в третье окошко. Назовешь свою фамилию и получишь военный билет... Но — сиди тихо.

Волько так и сделал, пришел в военкомат, встал в очередь. Ни с кем старался не вступать в разговоры, что не так-то легко ему удавалось при его общительности и при той послевоенной толкотне, которая здесь особенно сказывалась. Постоянно появлялись новые лица — веселые, возбужденные, но на всех был некий налет многолетнего труда, измождения, переживаний и потерь.

Тут были приехавшие из завоеванной Германии, на год в ней задержанные после Победы, из далекой Манчжурии, из Забайкалья с его дикими морозами, из Закавказья — из таких мест, о каких и не слышали раньше: все перемешала война.

Неожиданно кто-то стукнул Волько по плечу:

— Скажи, друг, в это окошко мне? Я был заключенный.

Волько обернулся. Позади него стоял высокий, плечистый человек с крупными чертами лица, с обветренной, задубелой кожей.

— Где ты сидел? — спросил Волько, забыв все предостережения и всю подпольность своего присутствия здесь.

— Моя фамилия Гаммерман... — И он стал рассказывать...

В последний момент, в самый последний, Волько удержался от возгласа. Он взял себя в руки, но возбуждение уже овладело им; он сказал:

— Знаешь что, Гаммерман. Давай получим военные билеты, а потом кто первый получит, обождет у входа. У меня к тебе разговор есть. Интересный.

— Да? — Гаммерман посмотрел ему в лицо. — Давай.

В подвале этого же здания размещалась пивная. Они встретились, и Гаммерман сразу потащил Волько туда. Заказали пива.

— Слушай, — сказал Волько, — ты в тюрьме в Виннице сидел? В четвертой камере сидел?

— Да! А ты?..

— Ты мою муху получил! — выпалил Волько. И оба они пришли в восторженное состояние. Гаммерман буквально бросился на Волько — обнимать и целовать.

— Эй! бутылку вина! — закричал он. И стал говорить без перерыва, громко, привлекая общее внимание. Так как Волько пил мало, он по существу один выпил всю бутылку и тут же закричал: — Еще вина! Эх! какого друга встретил!..

А Волько уже думал не без тревоги: и чего я попал с этим Гаммерманом — он пьяница, трепач, мне еще паспорт и прописку получать надо. Он следил за тем, как хмелеет его бывший адресат, и тосковал. Но такая невиданная встреча — это было событие! Словно колесо судьбы крутилось со смыслом, все предвидя заранее, планируя и предопределяя на далекие годы вперед.

И вот, наконец, он держит в руках паспорт, он полноправный гражданин Советского Союза. Может работать, может учиться, может жить всюду, где пожелает. И в это время мать ему сказала:

— Почему бы тебе не жениться. Ходят свахи, предлагают. Тебе двадцать шесть лет. Нет, нет — пора жениться. А то останешься старый холостяк.

— Мама, я семь лет сидел. Теперь я хочу семь лет отдыхать, гулять, учиться. Я хочу учиться. Я еще чего-нибудь добьюсь.

— Зачем ты каждый раз ездишь в Сороки?

— Да так. Друзья есть... учились вместе...

Мать понимающе посмотрела на него, и ничего не сказала. Но время от времени возобновляла уговоры свои, рассказывала, каких девушек предлагают свахи.

— Ай, ай, какая красавица. Какая хозяйка. Какая чистюля... Ты должен пойти посмотреть.

И Волько, хороший сын, чтобы не огорчать маму, согласился. Пошли втроем — он, сваха и золовка, жена Павлика. Золовку он взял на всякий случай, интуитивно желая иметь при себе третье лицо для поддержки и для независимого мнения, чтобы мама не обвинила его в привередничанье.

Как мама обрадовалась! Как будто сын подарил ей праздник, как будто, можно подумать, он сыграл свадьбу и, более того, подарил ей уже внука и она нянчит его.

Пришли к невесте. Поздоровались. Волько один раз посмотрел на толстую бабу с жирными щеками и больше не поднимал своих глаз. Но надо было соблюсти приличия. Сидели, разговаривали. Мать невесты стала завлекать. Сваха помогала; для нее не существовало никаких чувств, никакого представления о внешности, о привлекательности, ее заботило только быстрее сделать свой гешефт. Рассказали о том, где работает невеста, сколько получает, какая квартира и сколько за нее можно сегодня взять, какие отрезы у них — и эти последние стали даже доставать и показывать, чтобы было нагляднее. Волько сидел, как на раскаленных угольях. И когда запас приемов завлечения иссяк — толстая баба вдруг потянулась куда-то вниз, в стол, и, вынимая колоду карт, произнесла густым хриплым басом извозчика:

— Будем играть?

— Нет, нет! — подпрыгнул Волько. — Мы должны уходить. Идем, идем, — заторопил он золовку. Та, с трудом удерживаясь от смеха, попрощалась, и они вышли. На улице она дала волю своему веселью, смеялась всю дорогу до дома, а там мама уже ждала результата с нетерпением, и неудача не обескуражила ее. Волько понял, что подобные походы и встречи не прекратятся. Тогда он решился, наконец: — Мама, ты знаешь что. Я в Сороках встретил девочку... Я влюбился...

— А, вот почему ты ездишь каждый раз... Я догадывалась. Друзья, говоришь?..

— Мама, поезжай познакомься, увидишь сама. Если ты скажешь нет — будет нет. Я хороший сын, от своего слова не откажусь. Остановишься у родственников.

— Хорошо, — сказала мама. И Волько проводил ее поездом до Флорешти, там посадил в автобус-развалюху, который шел прямо в Сороки.

А сам вернулся домой и пошел на работу.

Мама Волько, приехав в Сороки и действуя по-старинке, без всяких этих глупых ненужных сомнений, — даже и не заглянула к родственникам, направилась прямо по адресу к Рае. Дома была мачеха, Рая должна была вернуться из техникума через несколько часов.

Познакомились. Поговорили о жизни, о том, о сем. Мачеха занялась чем-то по дому, принесла дрова. Мама подсела к печке и сказала, что поможет мачехе, а та пусть делает чего ей надо. Рая, придя домой, увидела незнакомую женщину, которая сидела у них и топила печку, словно так оно и должно быть. И эта женщина сказала, что она мама Волько.

Они сидели и долго-долго разговаривали. Весь вечер. В те времена не было телевизоров, не было видеомагнитофонов и просто магнитофонов — люди умели и любили разговаривать. Наконец, мачеха сказала:

— Куда вы пойдете?

— Нет, я никуда не пойду, — сказала мама, — я остаюсь здесь.

— Здесь? — удивилась мачеха. — Да-а... у нас здесь негде.

— Я буду спать с Раей.

Вот так все и повернуло в ту сторону, в какую надо.

Волько, с нетерпением ожидавший возвращения матери, спросил, лишь только встретил ее:

— Ну, мама, что ты скажешь?

Мама ответила, спокойно и светло улыбаясь:

— Ты был на небе, и ты выбрал себе ангела.

20. ЖИЗНЬ

Свадьбу сыграли в Сороках. Лева устроил машину с мебельной фабрики, привезли всех родственников.

После свадьбы Рая вместе с Волько переехала в Бельцы. Все тот же Лева снял им квартиру, натаскал мебель, постельное белье, ковер. Рая перевелась в медицинский техникум в Бельцах. Волько работал. Многочисленные родственники Волько приходили к ним в гости — и они тоже навещали их. Это было счастье: большая, дружная семья — то, чего так не хватало Рае; с прежним одиночеством было покончено.

Как-то, когда они были дома, постучал к ним один из тех бродячих живописцев, что по фотографической карточке рисуют за пару рублей портрет человека. Рая сказала Волько — я сделаю портрет мамы. Конечно, сделай, сказал Волько. Она ушла в другую комнату за фотографией, а Волько остался наблюдать, как живописец приготавливается к работе.

Возвратилась Рая, неся в руке фото... и Волько вдруг увидел, что она протягивает живописцу фотокарточку не Малки, родной своей матери, — а Доры! Он посмотрел в лицо Раи, оно было обычное, ни тени колебания в глазах или в тоне голоса. Он ничего не сказал, постарался скрыть удивление, понимая, что прикоснуться к запретным струнам — это значит внести смущение в душу Раи.

В 1948 году, когда у них родилась первая дочь, ее назвали Дорой.

Года через три они переехали во Львов, там у Волько жил брат, и он помог устроиться на ткацкий комбинат — сначала ткачом, потом Волько сделался художником, и позднее мастером цеха. Рая работала акушеркой в родильном доме. С невероятными трудностями Волько достал чердачное помещение, одну комнату — с жильем во Львове было тяжко. Сделали ремонт. Лишь через четыре года удалось поменять этот чердак на хорошую квартиру в центре города на втором этаже благоустроенного дома.

В марте 1953 года умер Сталин. По официальной версии, событие это сопровождалось ритуалом неслыханной скорби, как если бы солнце упало на землю или земля на солнце, словом, как конец света. И многие люди, большинство, не понимая своего будущего, тревожась за него, веря той пропаганде, которая опутывала психику каждого советского человека с беспрецедентным нажимом ежеминутно на протяжении многих лет царствования кровавого диктатора, — многие люди искренне переживали его смерть. Весь штат ткацкого комбината выстроился на траурный митинг. Волько оказался рядом с начальником цеха Зингером, немолодым человеком, отсидевшим в сталинских лагерях десять лет. Люди стояли в шеренгу по стойке смирно, с печальными, унылыми лицами. Все молчали. Вдруг Волько увидел, как Зингер плачет и слезы текут по его щекам.

Через несколько минут церемония закончилась, все разошлись. Волько подошел к Зингеру.

— Скажи, почему ты плакал?

— Такой человек... Такой человек...

— Как это можно? — с гневом сказал Волъко. — Я не боюсь, если ты потом расскажешь, я все равно скажу тебе... Я радуюсь...

— На Сталине все держалось. Что теперь будет? — вопросил Зингер. — За Сталина — в бой шли... за него жизнь отдавали.

— Что ты глупости говоришь? Как так за Сталина? Ты сидел в темной яме десять лет... Я попал в темную яму. И — плакать о нем?.. Я радуюсь!

Никаких последствий этот разговор не имел. Зингер не донес на него.

В 1956 году мама Волько уехала насовсем в Израиль, он провожал ее до границы. В связи с венгерскими событиями, никого через границу не пропускали. Их повернули назад, и Волько с мамой поехали в Вильнюс. В аэропорту скопилось столько народа, что пришлось неделю ждать, и ждали бы еще неизвестно сколько, если бы он не догадался дать взятку начальнику аэропорта. Мама благополучно улетела. Через год она прислала Волько вызов-приглашение на постоянное жительство в Израиль.

И он начал хлопотать. Печально знаменитая организация ОВИР требовала оформить разные анкеты — десятки документов и анкет пришлось составить и подать. Отказали. Снова оформление, и новый отказ — так несколько раз.

В начале шестидесятых годов в Советском Союзе, как очередная чумная эпидемия, прокатилась волна арестов и расстрелов всякого рода дельцов, махинаторов в торговле и промышленности. Слов нет, у каждого режима, у каждого государства имеются свои законы и установления — предположим, запрет на частный бизнес: нарушители подлежат уголовному преследованию, наказанию. Но во всяком деле должна быть некая соразмерность, и она-то характеризует лицо данного режима, данного государства. Присуждение к смертной казни, к расстрелу людей, повинных в том, что они скопили богатство, драгоценности даже и нечестным путем, — мера, достойная диких и нецивилизованных сообществ, — хотя подобные люди мало симпатичны. Мера неадекватная совершенному проступку. Мера, показывающая, насколько правители такого государства не уверены в его прочности — что и подтвердилось в действительности полным его развалом и уничтожением правящего режима со всей его идеологией.

Один пример преступного махинаторства. В Москве фабрика детских игрушек должна была изготавливать плюшевые игрушки. Небольшая партия плюшевого товара перевозилась с фабрики в магазин и обратно, а может быть, пересылались только лишь квитанции и накладные. Получали по государственной цене плюш и отправляли его весь целиком налево — по цене, многократно превышающей отпускную. Весь навар шел в карман махинаторам.

В число преступников, казненных по обвинению в частном предпринимательстве, попали и люди невиновные, как это часто случалось в Советском Союзе, и люди, которые нарушили пещерное и отсталое законодательство, но ничего и ни у кого не украли, проявив необыкновенную изобретательность, создали на пустом месте доходные предприятия, принесшие пользу не только им, но и обществу, не говоря об их работниках, — то есть люди, заслуживающие не казни, а почетного приза.

На ткацком комбинате было привлечено к суду большое количество работников, шестерых расстреляли.

Но года за два с половиной до начала этой эпидемии расстрелов Волько ушел с комбината и организовал в районе капроновый ткацкий цех — будто судьбе угодно было за все прошлые беды поменять отношение к нему на благосклонное. Предприятие получилось очень выгодное и вполне безобидное: валютными делами, золотом, бриллиантами Волько не занимался, испытывая к нечистым спекуляциям врожденное отвращение.

Цех в районе Волько организовал совместно с своим другом еще по Маркулешту — Мишей и его родным братом Борисом. Последний имел связь с человеком из КГБ, от которого зависело получение подписи на разрешении на выезд в Израиль. Было оговорено, сколько надо заплатить. Волько подал документы в ОВИР. Миша и Борис тоже подали.

В продолжение этих хлопот и новых надежд на их благополучный исход, Борис, а за ним и Миша были арестованы. В последующем суд приговорил их к расстрелу, который заменили им на пятнадцать лет заключения. Через несколько лет они вышли на свободу: деньги многое могут.

Оборвалась связь с КГБ. Прошло два месяца после ареста Миши и Бориса. Однажды Волько лежал дома с ангиной. В дверь позвонил парень, он работал в соседнем мясном магазине, и Волько иногда покупал у него мясо, переплачивая несколько рублей за хорошую часть. Поздоровались.

— Заходи, садись.

— Один человек хочет встретиться с тобой. Но ты должен знать — этот человек из Комитета Госбезопасности. Ты согласен?

— Пожалуйста.

— Тогда он назначит день и час, я тебе передам.

Волько рассказал о визите Рае.

— Выйди за мной, на всякий случай. Я его не знаю. Может, хотят отвезти меня на улицу Дзержинского. Чтоб вы знали, где я делся. — На этой улице во Львове помещался КГБ.

Рая занервничала, заохала. Волько был абсолютно спокоен, постарался внушить спокойствие ей. В назначенный день он подошел к человеку в штатском и со свертком в руках, обернутым в желтую бумагу.

— Вы меня ждете?

— Вы Куперштейн? — спросил человек. — Пойдемте.

Они пошли по узеньким улочкам, в старом Львове с его старинными домами, двориками и переулками было где затеряться.

— Что вы знаете о Боре и Мише? Что за люди?

— Вы хотите со мной беседовать, — сказал Волько. — А эта авторучка у вас в кармане — это не микрофон?

— Пожалуйста, отдаю вам... — Он протянул Волько авторучку. — Борис передал мне ваши данные, вы хотите ехать к маме... Мне все надо знать о них. Что за люди? Там сейчас следствие. Могут рассказать о других?

— Миша и Боря — эти люди сталь. Они умрут, не расколются.

— Найдите способ. Узнайте точно, как они, что у них. Мне это важно. И для вас я тоже смогу сделать много полезного.

Позднее, вечером, выяснилось, что Рая от растерянности, от рассеянности потеряла их на узеньких львовских улочках.

Для Волько сделалось понятно, что волнует человека из КГБ. Они встречались потом много раз, человек не спешил довериться Волько. Только когда в десятый раз прощупал его, убедился в его надежности, он решил подарить ему свое доверие. Никаких адресов, телефонов между ними не существовало. Даже имени-отчества человека Волько не знал, между собой и Раей прозвал его «а хусн» (жених).

А хусн назначал встречу через два дня в определенном месте. — Нет, говорил Волько, давайте лучше не здесь, а там. — Почему? — Здесь знакомый живет, может меня увидеть. — Хорошо, молодец, и а хусн соглашался перенести место встречи.

Наконец, после пятнадцатой, может быть, встречи он сказал Волько:

— Боря дал мне адреса нескольких человек. Вот эти люди. Узнайте, как и что у них, актуальна еще их просьба о выезде?..

И еще через несколько встреч, когда Волько выполнил для него эти поручения, он сказал, что Волько может зайти в ОВИР, там его ждут оформленные на его семью документы. Все сработало в точности. Волько мог ехать в Израиль. Но на брата Павлика, чьи документы были также поданы, разрешение не пришло.

При встрече а хусн разъяснил, что дочь Павлика встречается с парнем, и тот «болтает».

— Надо теперь время. Пусть пройдет время. И посоветуйте им, чтобы не болтали...

Заходя несколько раз в ОВИР, Волько встретил там опять... Гаммермана. Тот обрадовался и пытался затащить его выпить; он тоже ехал в Израиль.

Волько, Рая и две дочери — младшая Рахель родилась в 1958 году — собирались, упаковывали вещи, они, наконец, ехали! Через девять лет отказов.

Спустя время смогла выехать сестра Волько, а еще немного позднее выпустили и брата Павлика с семьей.

В 1966 году Волько навсегда покинул Советский Союз. Ему исполнилось в ту пору сорок пять лет.

1994

________________________________________________________

©  Роман Литван 1989―2001 и 2004

Разрешена перепечатка текстов для некоммерческих целей

и с обязательной ссылкой на автора.

 

Rambler's
      Top100